Существует много изображений Роберта Луиса Стивенсона: два блестящих портрета, написанных виртуозной кистью Сарджента, и масса фотографий. Вот он изображен ребенком, прильнувшим к коленям матери; вот — шестнадцатилетний подросток, опирающийся на плечо отца; вот — молодой эдинбургский адвокат в пудреном парике и широкой мантии. Но, пожалуй, больше всего передают дух его неповторимой эпохи и дух его творчества два снимка: яхта «Каско», проходящая мимо одного из тропических островов, и Луис Стивенсон за своим рабочим столом, снятый Ллойдом Осборном в Скерриворе.
Море на фотографии, на которой изображен «Каско», похоже на слегка затуманившееся или плохо отполированное зеркало. «Золотой корабль» снят против света, и два его темных паруса заслоняют половину неба, которое в это время дня должно быть золотым, как солнце, растворившееся в воздухе. Слева от корабля виден темный берег, поросший лесом. «Каско» уходит от зрителя, его бушприт направлен на синеющие вдали голубые холмы, поднимающиеся из моря, — вершины далеких островов.
Это мир Стивенсона — мир, о котором он мечтал, лежащий под южным пламенным солнцем, населенный большими детьми. Но этого мира на самом деле не существовало: писатель искал его всю жизнь и нашел лишь в своем воображении. Американский литературовед профессор Вильям Лайон Фелпс, исследовавший творчество писателя, сказал о нем: «Романы Стивенсона — это рай до создания Евы. Змей уже существовал, но еще не было женщины»... Да, Роберт Луис Стивенсон видел в своей жизни много зла, но он не бежал от него в мир пессимизма, он боролся с ним, противопоставляя ему великое добро.
На фотографии, сделанной Ллойдом Осборном в рабочем кабинете» писателя в Скерриворе, Стивенсон сидит за простым столом и глядит прямо на зрителя. На его зябкие плечи накинут шотландский плед, длинные темные волосы спадают на плечи. Перед ним пачка исписанной бумаги и очень простая чернильница, в руке он держит перо. Но писатель не видит читателя, его пристальный и тревожный взгляд направлен куда-то вовне, на ту невидимую сцену, где всегда разыгрывается все тот же вековечный спектакль: простая и ужасная битва добра со злом — всегда одна и та же, в какие бы пышные одежды ни драпировались актеры.
Луис Стивенсон был бунтовщиком и атеистом, но он был воспитан в пресвитерианской Шотландии, в очень религиозной семье, и это наложило на его характер и взгляды неизгладимый отпечаток. Шотландская религия лишена пышных внешних обрядов и мистики, она вполне земная и сосредоточена преимущественно на вопросах этического порядка: воздаяние за добро и отмщение за зло. Но писателя волнует другая, более сложная проблема: почему зло так смело борется с добром, почему оно так привлекательно, а носители зла так интересны, так талантливы, так сильны, так умны... Ведь ни для кого не секрет, что долговязый Джон Сильвер — самый сильный характер в «Острове Сокровищ», и под его обаяние попадают и сквайр Трелони, и доктор Ливси, и Джон Хаукипс... А «чернейший из всех тиранов» Ричард III?.. А лорд-адвокат Престонгрендж в «Катрионе»?.. А главный герой романа «Мастер Баллантре» Джемс Дьюри — талантливый, смелый и умный человек, но одновременно предатель и безжалостный эгоист? Под его влиянием даже простой и скромный Генри, его брат, становится другим, теряет душевное равновесие, и в нем неожиданно появляются злобная жестокость и мстительность... А рассказ Стивенсона о гениальном и беспутном поэте Франсуа Вийоне, становящемся преступником?.. А написанный под влиянием Достоевского рассказ «Маркхем», где герой является английским вариантом мятущегося Раскольникова?..
Наиболее полно, с яростной беспощадностью рассказано о победе зла над добром, зла отвратительного, почти потустороннего, в аллегорической повести «Странная история доктора Джекилла и мистера Хайда».
Но, кроме романиста, автора повестей и рассказов, существует еще Стивенсон-эссеист, совершенно неизвестный в нашей стране, и лирический поэт Стивенсон, автор «Детского сада стихов» и сборника «Тень деревьев». Этих авторов нам еще предстоит открыть.
В статье «Книги, которые оказали на меня влияние» Стивенсон сам рассказал о своих литературных вкусах. Больше всего он восхищался Шекспиром и, в частности, Гамлетом, в душе которого, по мнению Стивенсона, воплотилась его собственная идея, нашедшая выражение в «Странной истории». Тринадцати лет он влюбился в д’Артаньяна, но не в молодого, бесшабашного героя «Трех мушкетеров», а в старого д’Артаньяна из «Виконта де Бражелона». В детстве он любил «Странствия паломника» Бениана с его сложной системой аллегорий и почти библейской пышностью стиля. Всю жизнь он любил «Листья травы» Уитмена и «Уолден, или Жизнь в лесу» Торо. С другой стороны, рядом с неистовым пантеизмом обоих американских писателей он ценил суховатые, полные рационализма «Опыты» Монтеня и пессимистические размышления Марка Аврелия. Из английских поэтов он больше всего любил Уордсворта и Колриджа. «Никто не мог, кроме него, написать что-либо подобное «Кубла-хану», — говорил он. Из других источников мы знаем, что он восторгался «Творчеством» Золя и внимательно изучал Достоевского. Странный список, не правда ли?.. Ни малейшего влияния стиля всех этих писателей нельзя найти в очерках самого Стивенсона. У него совершенно самостоятельная манера и мысль. Его проза интеллектуальна, стиль тонкий, музыкальный, чудесный. Магическое прикосновение его пера оживляет каждый пейзаж, каждую фигуру, каждую фразу — недаром он заслужил почетное звание «первого стилиста в английской литературе».
...После первой мировой войны в англо-американской литературе восторжествовали пессимизм, натурализм, индивидуализм таких писателей, как Фолкнер, Хемингуэй, Дос-Пассос, Хаксли, Стейнбек. Сейчас, после второй мировой войны, к нам возвращаются Герман Мелвилл и Роберт Луис Стивенсон — со всем неукротимым оптимизмом своего романтизма, со всей верой в человека, в его неотвратимую победу над смелым, жестоким и бесчеловечным злом. «Человека можно убить, можно его уничтожить, но победить его нельзя».