Компания, состоящая из Фанни, Ллойда, миссис Стивенсон, самого Луиса, и Валентины Рош, носившей неопределенный титул «бонны», хотя в доме не было маленьких детей, отплыла в Америку со смешанным чувством. Миссис Стивенсон было жалко покидать родину, где она столько лет прожила с любимым мужем и вырастила замечательного сына. Валентина Рош боялась Америки: в ее представлении дикие индейцы, размахивая томагавками, нападают на мирных жителей и снимают с них скальпы; но она просто не могла расстаться с людьми, к которым была так привязана. Для Ллойда это было новым приключением, еще не описанным в книгах его отчима и друга. Фанни часто стояла на баке и глядела вперед. Она возвращалась на родину, где не была столько лет! Она не могла привыкнуть к утонченным манерам европейцев и, хотя умела носить маску неприступности и даже высокомерия, все же оставалась простой американской девчонкой с дикого Запада, всегда готовой бродить босиком по лесу, скакать на неоседланных лошадях, бросаться в пену океанского прибоя, чтобы, открыв глаза, из-под воды наблюдать игру волн.

Ими предводительствовал Роберт Луис Стивенсон, «моряк и охотник», как звала его Фанни. Он не охотился ни на львов, ни даже на оленей. Но у него было великое ощущение природы — гор, пустынь, океана. Он, как настоящий охотник, выслеживал звезды — и пение флейт, громовую музыку прибоя — и утро, зарождающееся где-то на вершинах гор, чтобы спуститься потом по склонам и холмам на спящие травы. И, как говорится в старой шотландской песне, он искал золотые яблоки солнца и серебряные цветы луны...

Груз корабля был несколько странным для обычных пассажиров, но не для Стивенсона. Это были обезьяны, племенные жеребцы и... спички. Он завязал дружбу с одним павианом, которого называл «удивительно симпатичным». Павиан постоянно сидел у него на плече, обняв за шею, что вызывало дрожь отвращения у остальных пассажиров. Миссис Стивенсон-старшая все, что не было Шотландией, Парижем или модным курортом, считала «тем светом». Поэтому она храбро переносила качку, обед из солонины и галет и только жаловалась на запах конюшни — «совсем как на ноевом ковчеге».

Но Фанни, бедная Фанни! Она не переносила моря и все время страдала от морской болезни. Луис, всегда готовый прийти на помощь любому, даже незнакомому человеку, относящийся ко всем окружающим с трогательной заботливостью, не распространял этого на Фанни. Она просто была частью его самого, как вторая душа, поселившаяся в другом теле. Она была его любовью и его болезнью. Сам он, презирая слабость, бросался в волны прибоя, в стремнины пролива, прорывающегося сквозь рифы, и поэтому не мог понять ее слабости и нисколько не жалел свою Фанни. Она, даже взглядом, не принадлежала никому, кроме него, и он таскал ее с собой в далекие путешествия на гнилых парусниках, по пустынным берегам и тропическим островам, населенным дикарями, сквозь шквалы и ураганы, презирая неудобства и опасности. Ведь это была его Фанни, а написанные им книги — ее книгами!

Чувства Фанни были иными. Она была побеждена его любовью, но не уничтожена, только пленена, и всегда оставалась сама собой. Для него она была высшей инстанцией суда над его творчеством, а она называла мужа «моим мальчиком», и ее лицо озарял внутренний свет, когда она видела его рядом с собой.

Когда корабль подходил к Нью-Йорку, Стивенсон впервые понял, что такое всемирная слава. В двух маленьких лодках, смело ныряющих в океанских волнах, к борту подошли два лоцмана. Когда они ступили на палубу, то оказалось, что один, веселый и приветливый, носит прозвище Джекилл, а другой, угрюмый и грубый, известен под кличкой Хайд — по именам героев его повести.

Нью-Йорк очень быстро утомил Стивенсона. Бесконечные домогательства «охотников на львов», стремящихся пригласить к себе любого знаменитого писателя, талантливого скрипача или героя какого-нибудь светского скандала, непрерывные празднества в его честь, торжественные и нудные официальные приемы с длинными речами и пожатием рук десяткам незнакомых людей, домогательства издателей, сулящих огромные деньги за произведения, не только не написанные, но и не задуманные, и, наконец, свирепые нападения охотников за автографами — все это привело к сильнейшему нервному переутомлению и к новой вспышке болезни. Снова Луис был в постели, и снова врачи рекомендовали ему бежать из города в горы, одетые в снег и лед. Однако теперь это был уже не Давос, а туберкулезный санаторий Саранак в Адирондакских горах.

Стивенсон и его свита поселились не в отеле, а в маленькой хижине, принадлежавшей степенному, приветливому старому зверолову и его хлопотливой жене. Могучие деревья, одетые в иней, как в серебряную парчу, подступали к самому дому. В это время года в Саранаке было очень холодно. Луис шутя говорил, что если повесить термометр на террасе, то ртуть опустится до самого низу, свернется клубочком и впадет в зимнюю спячку, как медведь. Он одевался в тулуп из шкуры бизона и мокасины и заявил своему другу, художнику Лоу, который приехал к нему в гости, что его нельзя рисовать, так как он не простой человек, а находится в ранге «почетного саранакера» — дикого обитателя лесов. В горах, на воздухе, настоянном на хвое, Стивенсону сразу стало лучше, и он начал писать большой, но очень мрачный по колориту роман «Мастер Баллантре». Из окна дома, сложенного из огромных бревен и стоящего на холме, открывался вид на тонущую в синеве долину, напоминавшую ему Шотландию — родину, которую он никогда не сможет увидеть...

Стивенсон так часто менял свой адрес, что многие письма его друзей до него не доходили. Ответы на корреспонденцию, отправленную в Нью-Йорк и Саранак, сильно задержались. Но вот наконец друзья получили письма Луиса с чрезвычайно странным и неопределенным адресом: «Борт шхуны «Каско». Тихий океан»!

«Каско» скорее походил на рождественскую елочную игрушку, чем на настоящий корабль, каких немало перевидал Стивенсон. Необыкновенно изящный, с острыми обводами, стройным рангоутом и ослепительными парусами, он напоминал морскую птицу, на мгновение севшую на волны отдохнуть. Он был известен во всей Полинезии под прозвищем «Серебряный корабль». Однажды, во время одной из литературных игр, Стивенсон нарисовал корабль под парусами и подписал: «Символ желания». Теперь его желание исполнилось, и он без конца повторял строчку из своих стихов: «Это жизнь для таких, как я; это — жизнь навеки!»

«Каско» не был собственностью Стивенсона. Он принадлежал одному миллионеру, который отделал свою яхту внутри со строгой и благородной роскошью. Луис, всегда сидевший без денег, теперь без труда мог зафрахтовать лучший корабль на Тихом океане: он получил большое наследство после смерти отца, американские издатели заплатили ему огромные деньги за право издания его книг и, наконец, издатель Мак-Клюр, с которым Стивенсон познакомился в Саранаке, предложил ему, если он захочет, отправиться в плавание по Тихому океану и посетить разные экзотические острова, гарантируя писателю, что путевые очерки будут напечатаны и щедро оплачены. Чудесный климат южных морей, добавил Мак-Клюр, будет гораздо полезнее для Стивенсона, чем холод снежных адирондакских вершин.

«Если он захочет отправиться...» Эта идея буквально свела с ума Луиса. Здесь ему предстояло бесконечное плавание — а он в душе был моряком; он мог наблюдать и превращать в строки прозы или стихов удивительные обычаи, необыкновенные празднества, экзотические танцы темнокожих девушек и торжественные приемы туземных королей!

15 июня 1888 года «Каско» прошел через Золотые ворота Сан-Францисской бухты. «Каско» казался раем после пароходов, переполненных пассажирами, с палубой, окутанной зловонными клубами дыма, и душными каютами, похожими на тесные норы зверей. Корабль, словно заколдованный, бесшумно скользил по темно-синему стеклу, почти не похожему на воду, и только две струи, расходящиеся от его форштевня, заставляли верить, что движение еще существует в этом дремотном мире. Словно в сновидении, они плыли вперед, поворачивали руль и неожиданно, как это бывает в тропиках, входили в ночь, осыпанную бриллиантами громадных мерцающих звезд. Первая остановка была на Маркизских островах, потом путешественники посетили благословенный остров Таити, похожий на гору, поросшую густым лесом, внезапно поднявшуюся из-под воды. Романтические мечты Луиса столкнулись с реальной действительностью. Не было ни танцев, ни празднеств, ни девушек в венках. На Таити, где, как утверждала легенда, можно жить без денег, царила безысходная нищета. Это было не просто порабощение туземцев, а это был свирепый колониальный разбой, гораздо более жестокий, чем похождения «джентльменов удачи» из «Острова Сокровищ»...

Зато климат оказался поистине чудесным. Здоровье Стивенсона значительно улучшилось, появился аппетит. Фанни с восхищением следила за тем, как на одном празднике, данном в его честь, он четыре раза протягивал свою тарелку распорядителю пира и просил еще свинины — самого лакомого блюда Полинезии. Их угощали сырой рыбой, приправленной соусом из кокосового молока, смешанного с морской водой, и лимонным соком, таро пои-пои (никто не мог толком им объяснить, что это такое), бананами, зажаренными на раскаленных камнях, с кокосовыми сливками.

Луис был на седьмом небе. «Вот это пища!» — говорил он. Ллойд пожирал все без разбора, лишь бы набить желудок. Фанни почти не притрагивалась к еде. Старшая миссис Стивенсон принимала все эти экзотические кушанья как должное. В Шотландии она ела все, что положено по этикету. В Остенде она ела устрицы, в Париже — луковый суп и окорочка лягушек, зажаренные в касторовом масле, на юге Франции — улиток со сладким рисом. И, если на каком-нибудь официальном приеме в Полинезии подавали кушанья, казавшиеся ей несколько странными, она ела их с одинаково ровной улыбкой — таков был местный этикет!

По возможности, все свое время они проводили на открытом воздухе. Почти без одежды, босиком, по колено в теплой воде бродили они по отмелям, отыскивая красивые раковины. Одна миссис Томас Стивенсон не поддалась местной моде. Пытаясь соединить эдинбургские образцы с полинезийскими, она хотя и отказалась от чулок, но носила изящные маленькие сандалии и никогда не снимала своего пышного вдовьего чепца. Она походила в нем на портреты королевы Виктории, с той лишь разницей, что на шее у нее всегда висело ожерелье из ярких тропических цветов... На местные праздники все пассажиры «Каско» являлись в венках из золотых листьев: это было скромно и в то же время достаточно официально.

Король Калакуа принимал Стивенсона в Гонолулу не только официально, но и в частной обстановке. Он очень полюбил Луиса и постоянно угощал его шампанским, своим любимым напитком.

Старшей миссис Стивенсон, матери Луиса, было лестно присутствовать на этих придворных приемах, но на Новых Гебридах, как истая пуританка, она была шокирована не тем, что по приказу короля были убиты тысячи и съедены сотни людей.

— Это преувеличено, — сказала она, — съедено только одиннадцать, и главная жена короля в ее великолепном тюрбане выглядела как настоящая леди. Но ее дочери! Они были одеты не лучше, чем дочери Роб Роя Мак-Грегора! А это совершенно неуместно при дворе!

Пока корабль стоял на ремонте в Гонолулу, Стивенсон посетил поселок прокаженных на острове Молокаи. Он восхищался подвигом отца Дамиена, который поселился среди прокаженных и своим трудом превратил остров из невыносимого места ссылки, одиночества и нищеты в обиталище, достойное людей. Но однажды наступил трагический день, когда священник начал свою проповедь не с обычных слов «Мои дорогие братья», а с обращения «Братья прокаженные»... И все поняли, что он заразился страшной, неизлечимой болезнью.

Когда Стивенсон приехал на Молокаи, еще не окончился траур по недавно умершему отцу Дамиену, и рассказы об этом герое и мученике поразили воображение писателя. Он пробыл на Молокаи около недели, ухаживал за слепым прокаженным в госпитале, всячески пытаясь быть ему полезным, играл в крокет с прокаженными детьми, отказавшись даже надеть предохранительные перчатки. «Они достаточно испытали унижений и без этого», — сказал он Фанни. Когда Стивенсон вернулся в Гонолулу, он купил рояль и послал его на Молокаи, а также написал всем своим знакомым в Англию, прося их прислать на Молокаи, на имя преподобной сестры Марианны, лоскутки и обрезки материи, потому что у всех маленьких девочек, живущих на острове, есть тряпичные куклы и они очень любят их одевать...

Дальнейший маршрут проходил через острова Фиджи, или Тонга, Сидней, Цейлон. Суэц и Марсель, откуда они должны были вернуться в Англию. Но поперек пути Стивенсона снова легла тень смерти.

В Сиднее врачи объяснили ему, что даже кратковременная поездка в Англию в любое время года может стать для него последним путешествием. В благодатном же климате южных морей он может прожить еще долго (один-два года, думали, но не говорили они).

Почти год спустя после посещения Молокаи, когда Стивенсон был уже в Сиднее, он прочел в газете отвратительное ханжеское письмо епископа Гонолулу, запрещающего ставить памятник отцу Дамиену из-за тех вполне простительных мелких промахов и ошибок, которые были сделаны им на Молокаи.

Фанни никогда не видела мужа в таком бешенстве. Он совершенно реально увидел рядом с собой несчастных прокаженных, увидел отца Дамиена, с которым ему не пришлось встретиться, а за ними стояли ограбленные жители сказочно прекрасных островов Полинезии, обездоленные фермеры Калифорнии, согнанные со своей земли золотопромышленными компаниями, нищие ковбои Мексики, истощенные грузчики Сан-Франциско. Он представил самого себя среди этих людей, голодного, больного, в жалких лохмотьях, и вдруг понял, что он вместе с ними, что он один из них! Пусть он родился в богатом доме и много лет провел в довольстве, но годы скорби, непосильного труда и ожидания смерти искупили все! Он и раньше писал о борьбе добра и зла, добрых и благородных людей — с негодяями и низкими предателями, светлого и темного начала человека. Но теперь он увидел, что перед ним два мира, стоящих друг перед другом, всегда готовых к жестокой битве, и он знал, на чьей он стороне! О, если бы он мог написать об этом! О, если бы он мог успеть!..

Он сел и не отрываясь написал «Открытое письмо в защиту отца Дамиена», адресованное епископу Гонолулу. Когда он кончил, то прочитал его вслух семье. Он считал, что все должны знать, на что он идет, если напечатает письмо в газете: епископ мог вспомнить о его отношении к религии, мог пустить в ход клевету, как она когда-то была пущена против Байрона, против Шелли и даже против Диккенса! Он мог остаться без заработка, лишиться всего и все начинать сначала. Но, когда он кончил — с пылающим лицом, глазами, налитыми кровью, и растрепанными волосами, — все закричали: «Печатать, печатать!»

С этого дня прошло семьдесят пять лет, но и до наших дней не иссякла неукротимая сила этого письма, и оно остается одним из самых замечательных произведений, какие написал за всю свою жизнь Роберт Луис Стивенсон!