Последние годы жизни Стивенсон провел на островах Самоа, в своем последнем прибежище.

Теперь он был всемирно известен и богат — впервые в жизни, столь тяжелой и страшной для человека с иным характером и слабой волей. Но он жил как солдат и хотел умереть на посту. На острове Уполу, в двух или трех милях от Апии, столицы архипелага, он купил участок земли на склоне высокой горы. Там ему построили просторный дом с большими верандами; на задней, выходящей на север и всегда остающейся в тени, он любил работать, лежа на полу. Легкие чудесные бризы перебирали листья пальм, и, как далекая музыка, доносились всплески и рев океана. Рядом протекали три чистых ручья и срывались с горных склонов два говорливых и радужных водопада. За домом возвышался огромный утес, где когда-то было расположено укрепление. Отсюда были видны море, берег и вся окрестная страна. Позади простирался лес, переходящий в непроходимые джунгли. Но Луис редко выходил из дому: он не мог ездить верхом, для него был непереносим тяжелый и влажный воздух низин. Только когда он поднимался в гору, выше и выше, он дышал все легче и легче...

Дом назывался «Вайлима», что означало «Четыре реки». К нему вела дорога, посыпанная гравием, которая светилась ночью, так как Луис обложил ее обочины фосфором. Она шла словно по туннелю: деревья сходились над головой зеленым сводом. С последнего поворота открывался вид на двухэтажный дом, выкрашенный яркой синей краской, над домом поднималась вершина горы, покрытой лесом. Кокосовые пальмы, похожие на страусовые перья, спускались по склону, над вершиной пролетали фрегаты — птицы, могущие спать в воздухе и пересекать безбрежные океаны.

Работалось ему легко, но жизнь уходила капля за каплей. Чем ближе подходила смерть, тем меньше он видел окружающее, и перед ним воскресала его Шотландия, страна гор и долин, великолепная, как тусклые, но бесконечно разнообразные цвета тартана.

Катриона Мак-Грегор, героиня романа «Катриона», стала для него олицетворением Шотландии. Шотландия, как женщина, являлась к нему каждый день, входила в его сновидения, как входят в лес, в дождь или в солнечный свет, — не разводя руками ни лучей, ни струй, ни листьев. Она просто появлялась в его сознании, в его сердце, и ее образ был для него мучителен. Он задыхался, и руки леденели, когда она появлялась — реальная, как тень, музыка или рассвет.

Наступала ночь, и небо, вышитое южными созвездиями, казалось, поднималось все выше и выше. С гор опускалась прохлада вместе с береговым бризом, уходящим в теплое море, а Луис лежал на циновке на верхней веранде большого дома Вайлима и исступленно работал. Он весь был объят замыслами, как все спящие вокруг были объяты сном, а океан, уходящий к невидимому горизонту, казалось, обнимал остров и всю землю.

Он писал, грыз перо и снова писал, пытаясь удержать неминуемо уходящее время, которое ускользало невозвратно, подобно песку в иссякающих песочных часах. Но часы можно перевернуть и время начнется сначала, а для человека — Стивенсон хорошо это знал — существует лишь одно направление времени...

Он работал над романом «Сент-Ив», где было все: Эдинбург, крепость с развевающимся флагом, девятичасовой сигнал горна, Суонстон, простирающийся по склону Петлендского холма, холмы, поросшие вереском...

Героем книги был наполеоновский офицер виконт Каруэль де Сент-Ив, пленник, заключенный в Эдинбургский замок, бежавший оттуда с необыкновенной смелостью и скитающийся по дорогам милой Шотландии. Героиней была «прекрасная Флора», как ее называл Сент-Ив, тень и призрак Катрионы. Наступало утро, и теплый бриз возвращался обратно с моря. Стивенсон шел по «Дороге любящих сердец», и одновременно он шел по дороге из Суонстона в «Аулд Рики» — старый дымный Эдинбург.

Был чудесный солнечный день 3 декабря 1894 года. Все утро Стивенсон диктовал Фанни, и теперь он позвал ее, как обычно, прочитать ей новую главу. Она велела принести бутылку старого бургундского, чтобы отметить окончание большого этапа работы; книга близилась к концу.

Вдруг Луис схватился за голову, закричал ужасным голосом: «Что это такое?» — и упал ничком на пол веранды.

Фанни и Ллойд с трудом перетащили его в большой холл, и он умер, сидя в кресле, два часа спустя. Кресло это когда-то принадлежало его деду, Роберту Стивенсону, строителю маяков: Ллойд недавно привез его из старого дома в Эдинбурге.

Его похоронили, как он хотел, на вершине горы Баеа. Туда не было дороги, и весь «клан Тузиталы» от рассвета до полудня следующего дня прорубал в джунглях тропу к будущей могиле.

Похоронную процессию провожала огромная толпа людей разного цвета кожи. Здесь были «гаолы» — «белые», так называют в Полинезии европейцев; китайцы, негры, а также местные жители. На могильном камне выгравировали строфу из его «Реквиема», написанного им в самый тяжелый день жизни.

Теперь над островами Самоа развевается флаг первого в Полинезии независимого государства. Но народ не забыл Тузиталы: первой книгой, напечатанной на полинезийском языке, была книга Стивенсона.

В тропическом климате тропа к его могиле быстро заросла, а надпись, сделанная много лет назад, стерлась. Сюда почти не доносится шум океана, и только птицы южных морей поют над могилой Тузиталы, рассказчика историй. Лишь фрегаты, проплывающие в облаках, видят серый камень, на котором еще можно разобрать две последние строчки надписи: