Франсес Матильда Осборн, урожденная Ван де Грифф, которую с детства все звали просто Фанни, родилась в глухих лесах Индианы и провела там детство. У нее был характер мальчишки-сорванца, способного на любые шалости и приключения. Подобно Луису, она бунтовала против всего привычного и респектабельного, у нее был смелый ум и поражающая прямота суждений. Но она совсем не была изнеженной, как Стивенсон. Она сама ткала свои платья на домашнем станке в лесной хижине, готовила еду прямо на костре, собирала дикий мед и варила кленовый сахар. Рядом с их хижиной бродили индейцы, похищающие детей. Лес пересекала «национальная дорога», по которой раз в сутки проходил грязный фургон — единственное средство связи с цивилизованным миром.

Когда она встретилась со Стивенсоном, ей было тридцать девять лет — на десять лет больше, чем ему. У нее была шестнадцатилетняя дочь Изабель — в просторечии Белла — и восьмилетний сын Ллойд. Фанни держалась в высшей степени сдержанно и строго, но в душе всегда оставалась все той же порывистой и непостоянной женщиной Дикого Запада.

Фанни Ван де Грифф понадобилась вся воля, которую она унаследовала от голландских и шведских предков, чтобы не только забыть свое трудное детство, но и прожить ту жестокую жизнь, которая выпала ей на долю. Семнадцати лет она вышла замуж за двадцатилетнего красавца Сэма Осборна. На невесте в день свадьбы было подвенечное платье из белого сатина, богато украшенное кружевами, жених красовался в синем сюртуке с блестящими пуговицами, цветном жилете и высокой белой шляпе. Новобрачные «были похожи на двух детей»... Темноволосый юный Сэмюэл Осборн оказался игроком, пьяницей и развратником, свирепым мужем и бессердечным отцом...

Едва только пришла весть о начале гражданской войны в Соединенных Штатах, как Осборн бросил молодую жену и ребенка и ушел сражаться на стороне северян. Первое письмо от мужа она получила лишь после войны, из Калифорнии, где Осборн, вечный бродяга, пытался искать золото. На Дикий Запад еще не было тогда путей, и переселенцы в крытых фургонах должны были с битвой пробиваться к Тихому океану сквозь земли враждебных индейских племен. Фанни избрала путь через Панаму, где нужно было пешком пересечь перешеек, ведя за руку ребенка. Но, когда она добралась до Калифорнии, мужа там уже не было: он перебрался в Неваду — искать счастья на серебряных рудниках. Храбрая женщина кое-как добралась до поселка Остин и шесть лет прожила в хижине на склоне горы в поселке, где было только шесть женщин, а мужчины, искатели приключений, храбрые, грубые, плохо одетые, день и ночь играли в покер...

После девяти лет замужества Фанни вновь оказалась в положении брошенной жены: Осборн ушел из дому, оставив письмо, где говорил о том, что она виновата во всех его неудачах. Фанни пыталась найти его в Калифорнии, но получила известие, что ее муж убит индейцами. На последние деньги она сшила вдовий наряд, но вдовство длилось недолго: снова появился беспутный Осборн, и они прожили несколько лет вместе — в жестокой нищете и еще более жестоких ссорах. Они жили в Бруклине, в коттедже, увитом розами, Фанни училась рисовать, ухаживать за цветами, занималась модным в те годы искусством фотографии... Наконец бесконечные измены мужа положили конец ее терпению: с тремя детьми, не имея ни цента за душой, Фанни уехала в Париж.

Способная художница, она училась в студии Тони Флери, но жила с детьми в «мышиной бедности». Копеечная селедка и черный хлеб — вот что подавалось каждый день на обед. Ее сын Ллойд вспоминал позже, что он был «всегда голоден» и часами простаивал у витрин булочных, рассматривая хлеб. Маленький Херви, «золотокудрый мальчик», заболел и умер, и его не на что было похоронить, пока над несчастной матерью не сжалились соседи...

Теперь Фанни, жизнь которой, как она считала, была оконченной, оказалась в лесу Фонтенебло. Маленькая женщина, отважная и неукротимая, с массой вьющихся черных волос и сияющими темными глазами, вдруг увидела в рамке окна свою судьбу: бледный, очень серьезный и очень худой юноша — он ей показался мальчиком — глядел ей прямо в сердце своими внимательными, широко расставленными глазами...

Мы не знаем, как развивался этот стремительный роман, похожий на неизлечимое безумие, под флагом которого прошла вся жизнь Стивенсона. С точки зрения «света» она была совершенно неподходящей подругой для Луиса, изнеженного сына богатых родителей, принадлежащих к высшему обществу Эдинбурга: лишенная образования и светского лоска, замужняя женщина, значительно старше его... Но ни он, ни она никогда не думали об этом, встречаясь друг с другом!

Это лето в деревушке Грез запомнилось им навсегда. Белла и Ллойд были в восторге от своего нового товарища по играм, который проводил с ними все дни. Они восхищались его пылом и жизнерадостностью и совсем не чувствовали разницы в возрасте между собой и Луисом. Они играли на реке, купались, устраивали гонки на байдарках, которые постоянно опрокидывались. Но даже Белла, самая благоразумная из них, смотрела на это сквозь пальцы. Они постоянно ходили в мокрой одежде, не успевая ее высушить, но никогда не были так счастливы. Однажды, когда байдарка опрокинулась, Фанни притворилась, что не умеет плавать, и, уцепившись за борт, стала кричать. Луис самоотверженно спас ей жизнь, которой ничто не угрожало!

Пища в деревушке была простая, но французская кухня великолепна, и все походило на огромный бесконечный пикник.

«Каравай хлеба шириной в ярд, — писал домой Луис, — деревенский сыр, овощной салат, приправленный уксусом и чесноком, цыплята, зажаренные на вертеле над очагом, и все сопровождается бутылками доброго красного вина...»

Дождливыми вечерами они играли в шарады, сочиняли шутливые стихи и разрисовывали карикатурами все стены.

А когда Фанни и Луис со своими мольбертами, кистями, красками и ранцами, набитыми всякой снедью, уходили в лес, Ллойд часами сидел на мосту с удочкой, надеясь на свое счастье. Окрестные деревенские мальчишки прозвали его «Пти-фиш». потому что, когда крестьяне, проходящие мимо, приветствовали его неизменным французским «бонжур», «здравствуйте», он, не зная языка и думая, что его спрашивают, чего он здесь ждет, отвечал односложным английским словом: «фиш» — рыбу.

Небольшая веселая компания собиралась в Грезе два лета подряд. Зимой же, когда Осборны уезжали в Париж, Луис не возвращался в Шотландию, а скитался по Франции и Англии, дольше всего задерживаясь в Париже, Лондоне или Грезе. За это время он написал несколько очень хороших рассказов и начал завоевывать себе имя. Опубликовав в 1878 году первую книгу «Путешествие внутрь страны», он решил в одиночку совершить двадцатидневную «прогулку» и пересечь Севенские горы. Однако на самом деле в этом путешествии он был не один, его сопровождал верный товарищ — маленький серый ослик Модестина. Ослик нес на своей спине спальный мешок из овечьей шерсти и пакеты с багажом... После опубликования книги «Путешествие с ослом через Севенны» Модестина стала одним из самых любимых героев читателей Стивенсона. И на анкету, проведенную среди английских школьников на тему «Ваш любимый герой в книгах Стивенсона», читатели ответили несколько неожиданно: первое место среди героев занял долговязый Джон Сильвер из «Острова Сокровищ», третье — Алан Брек из романа «Похищенный», а второе место — между ними — завоевала Модестина...

Чудесное безумие не оставляло Стивенсона ни на один миг. Но Фанни была более благоразумной. Она считала своим долгом отвезти Беллу и «Ллойда домой, в Калифорнию. Луис не мог себе представить, как он будет жить без нее. Ллойд, расставаясь, сказал, что его сердце разбито...

После безмятежного детства и пылкой счастливой молодости начинались жестокие годы, закалившие и без того неукротимую волю Стивенсона, но истерзавшие его тело и лишившие его нескольких, а может быть, и многих лет жизни!

Три года — 1877, 1878, 1879 — были решающими в формировании Стивенсона как писателя. Он колесил по стране и постоянно бывал во Франции и Германии. В Париже он встречался с Фанни и совершал с ней «паломничества» на Монмартр, с родителями он гостил подолгу в Барфорд-Бридже — здесь когда-то Китс написал своего «Эндимиона», здесь лорд Нельсон в последний раз простился с леди Гамильтон, здесь Стивенсон встретился и подружился с Джорджем Мередитом, неизвестным и неоцененным у нас замечательным английским писателем. Затем беспокойство снова гнало его в Эдинбург, где барристеры в париках и мантиях собирались в огромном Парламентском холле — в просторечии «Ха», — тут когда-то заседал шотландский парламент. Но в чудесном зале с резными стенами и потолком из черного дуба, с расписными стеклами, изображающими последнего шотландского короля Якова V, он чувствовал себя неуместным — в разлетающемся плаще с серебряными застежками, в цветной французской куртке, расшитой шнуром, в галстуке, завязанном пышным бантом, с недопустимым для англичанина, а тем более шотландца странным блеском в глазах... тот, кого уже вся страна знала по трем буквам, которыми он подписывал свои статьи: Р. «Л. С.!

Куда ушла, куда исчезла его юношеская леность, которой были окрашены его студенческие годы! Он работал много и серьезно, с неумолимой жестокостью по отношению к своим слабостям. За пять лет он написал двадцать восемь критических и социальных очерков, опубликовал две книги о своих путешествиях и стал профессиональным и признанным автором. «Новый художник первого ранга в современной английской литературе, — писала о нем критика, — но он еще больше обещает в будущем...» Его голос в хоре английских писателей того времени был похож на звук флейты, доносящийся в момент пробуждения сквозь освещенные солнцем деревья...

Работа в журналах и даже книги не приносили никакого дохода. Пока был жив отец, молодой человек знал, что всегда будет жить в довольстве и даже комфорте. Но у него, уже известного писателя, не было ломаной монетки за душой, а он хотел помогать Фанни и ее семье. А смел ли он, не имея денег и не порывая с семьей, мечтать о женитьбе? Для его отца религия была верным маяком и ответом на все вопросы. И мог ли отец, строгий последователь пресвитерианской шотландской церкви, разрешить своему сыну, и без того, по его мнению, обреченному за свое безбожие аду, жениться на женщине старше его на десять лет, да еще разведенной жене?..

Целый год Луис провел в Лондоне. Он писал рассказы, но чувствовал себя бесконечно одиноким. Единственным его другом был Хенли, издававший в это время небольшой журнальчик «Лондон». Вместе они задумали серию рассказов под общим заголовком «Новые Арабские ночи». Реалистические и в то же время фантастические, они должны были быть посвящены всяким странным случаям, подобным тем, что приключались в Багдаде во времена славного Гарун-аль-Рашида, когда халиф и его великий визирь, переодетые, бродили по улицам столицы. Только у Стивенсона все должно было происходить в Лондоне и в его время: он уверял, что приключения ждут нас за каждым углом, и, как говорится в английской поговорке, «в каждом доме есть свой скелет».

Однако ни журнал, ни рассказы не имели успеха — очевидно, Хенли и Стивенсон были плохими журналистами. У Луиса была масса интереснейших идей, но все делалось в страшной спешке, кое-как. Раздраженные, огорченные, друзья часами бродили по улицам Лондона — то в тумане, в призрачном свете фонарей, то осыпаемые девственно чистыми, пышными хлопьями снега, то освещенные особенным лондонским солнцем, тусклым и красным, едва пробивающимся сквозь висящую в воздухе угольную гарь. Из-за столь странного света они казались покрытыми ржавчиной...

Может быть, работа не ладилась и потому, что мысли Стивенсона все время были далеко, за океаном. Он получил из Калифорнии письмо от Фанни, в котором она писала, что очень больна и больше не может выносить разлуку. Непреклонный характер Стивенсона не знал колебаний. На следующий же день по получении письма он решил пожертвовать своей карьерой (довольно проблематичной), бросить своих друзей и почти без денег, совершенно больной, не предупредив родителей, — он знал, что они придут в отчаяние от его поступка, — отправился в Калифорнию. Только уже находясь на борту корабля «Девония», он написал отцу. Он не просил ни помощи, ни денег; ему хотелось только, чтобы он был предоставлен своей судьбе. Он знал, что судьба его будет тяжкой, что он обрекает себя на жестокие лишения и рискует не только здоровьем, но и самой жизнью.

В те годы плавание через океан, даже на пассажирском лайнере, было долгим и хлопотливым делом. Стивенсон же плыл на эмигрантском пароходе, затерянный в шумной, разноязычной толпе, расположившейся на нижней палубе вместе со своими нищенскими пожитками. Пища была скверной, воздух — спертый, наполненный испарениями нечистых тел, лекарств и несвежих продуктов. День и ночь — несмолкаемый шум вокруг и в то же время ощущение ужасного одиночества. Это было суровое испытание. Но нужно сказать, что Стивенсон выдержал это испытание с честью!

Нет, он не прогуливался с гордым видом по палубе, окидывая орлиным взором серые волны, вскипающие седой пеной! Он оставался на нижней палубе вместе с бедными эмигрантами, обремененными детьми, нянчил маленьких, играл со старшими, организовывал концерты и хоровое пение, не гнушаясь ни нищеты, ни грязных лохмотьев. Это был подвиг без славы, милосердие без свидетелей, величие, не замечаемое никем. Но с точки зрения самого Стивенсона самое худшее и страшное, что может сделать человек, — это оставаться равнодушным.

На море Стивенсон всегда чувствовал себя лучше, чем на земле, поэтому поездка из Нью-Йорка в Калифорнию на эмигрантском поезде показалась ему еще более ужасной.

Путешественникам уже не угрожали нападения индейцев, бывшие очень частыми двадцать лет назад, но их врагами были неумолимое солнце, пыль выжженных прерий и время; поезд шел две недели, а Стивенсон был так слаб и болен, что у него уже не было сил выходить на остановках подышать свежим воздухом, как делали другие пассажиры. Он знал, что если выйдет, то не сможет забраться обратно в вагон.

Однажды мальчишка-газетчик, вбегавший в вагон и выпрыгивавший на ходу, чтобы вскочить в следующий, и громко восхвалявший свои товары (это был американский вариант газетчика того времени: кроме газет, он торговал бумагой, фруктами, леденцами, сигарами, мылом, полотенцами, консервированными бобами со свининой и кофе в жестянках), этот мальчишка увидел похожего на скелет человека с лихорадочно блестящими глазами, который сидел на площадке, свесив ноги наружу. Мальчик слегка тронул несчастного за плечо и вложил ему в дрожащую руку большую, сочную грушу...

Несчастья не кончились для Стивенсона, когда он высадился в Сан-Франциско. Он узнал, что Фанни стало лучше и она уехала отдыхать в Мексику, в Монтерей. Он знал твердо — это уже стало чем-то вроде мании, — что должен во что бы то ни стало ее найти, но у него не было в кармане даже медной монеты, его лихорадило и ноги так дрожали, что он едва мог стоять. Все же ему удалось получить работу: он нанялся ковбоем на одно мексиканское ранчо вблизи Монтерей. Оплата была столь нищенской, что ни один профессионал не хотел за нее браться, но для Луиса это было единственной возможностью приблизиться к Фанни.

Но его мужественный дух, ставший почти суровым после столь жестокой и беспощадной закалки, не мог победить тело, уже не подчинявшееся ему. В глубоком обмороке он упал с лошади и лежал в полубессознательном состоянии под деревом три дня и три ночи. Здесь, в горах Санта-Лючия, его нашел старый охотник на медведей и вынянчил, как ребенка, отпаивая овечьим молоком, которое бесплатно присылал соседний фермер. Наконец Стивенсон мог встать на ноги. Он пешком прошел двадцать миль до Монтерей и тут, уже в городе, снова упал в обморок у дверей кафе, которое содержал француз Жюль Симоно. И снова — в который раз! — Луис убедился в великодушии, отзывчивости и деликатности простых людей...

Монтерей когда-то был столицей Мексики. Город расположен на побережье Тихого океана и весь напоен дыханием моря и душным запахом цветов. Узкие, кривые улочки одеты в пышное великолепие осенних листьев. Огромные волноломы, позеленевшие от тины, защищают от вечного прибоя обширные, никем не тревожимые пляжи, тянущиеся на много миль. Кое-где встречаются кости китов, выброшенные морем на песок подобно бесценным сокровищам подводных владык. Здесь Луис наконец встретился с Фанни...

Он слегка оправился от своей болезни, но был слаб, как ребенок. Доктора говорили, качая головой, что он должен жить «совершенно спокойной жизнью», но не было жизни менее спокойной, чем жизнь Стивенсона. Его финансы находились в совершенно расстроенном состоянии с тех пор, как он порвал со своими родителями, а он еще хотел помогать Фанни. Он не мог написать ни отцу, ни матери после того разрывающего сердце письма, которое послал с борта «Девонии». Он попытался вернуться к литературе и отрывки из своей новой очерковой повести, «Эмигрант-любитель», послал Сидни Колвину с просьбой опубликовать. Колвин очень нетактично ответил ему, что это никуда не годная дрянь. Хенли, которого он сам бросил в беде, писал, что это совсем не то, что «Путешествие с ослом»...

Но Стивенсону нравился Монтерей, и он остался здесь на несколько месяцев. Здесь он написал очерк о Торо и рассказ «Дом на дюнах» и за два доллара в неделю работал как поденщик в местной газетке. К рождеству он перебрался в Сан-Франциско. Несколько месяцев работал в очень тяжелых условиях, ел редко и очень мало, жил в комнате без мебели и тратил семьдесят центов в день, а позже — только сорок четыре цента; других доходов, кроме своего труда, у него не было. «Я должен выдержать и это испытание», — сказал он. Но однажды он снова упал без сознания и несколько недель лежал больной в своей комнате. «Смертельная дверь», по его собственному выражению, зияла рядом с ним. В эту самую тяжелую минуту своей жизни он написал стихотворение, которое назвал «Реквием»: он просил Колвина, чтобы оно было выгравировано на его могильном камне.

Домой вернулся моряк, домой с моря. И охотник домой вернулся с холмов... — этими строками кончалось стихотворение. Вместе с «Островом Сокровищ» оно стало самым популярным произведением Роберта Луиса Стивенсона...

Новый острый кризис болезни едва не стоил Луису жизни. Туберкулез осложнился воспалением мозга. Фанни помогала хозяйке квартиры, где жил Луис, ухаживать за ним. Он не мог говорить, только глядел на нее измученными и глубокими глазами и целовал ее холодные руки. Ее появление снова подняло целую бурю в его душе.

Наконец непреклонная воля победила бренное тело, и он начал вставать. Вскоре Фанни получила развод. 19 мая 1880 года они обвенчались — очень тихо, очень скромно.

Луис настаивал на свадьбе: он знал, что если он умрет, то его вдова будет получать пенсию от эдинбургского общества адвокатов. Луису Стивенсону было только двадцать девять лет, но Фанни Осборн, ныне Фанни Матильде Стивенсон, когда она стояла рядом, казалось, что она венчается со смертью. Доктор заявил, что ее муж проживет всего несколько месяцев, он даже сказал «мало» месяцев...