Томас Стивенсон бесконечно любил своего безрассудного и своенравного сына и очень гордился им. Он не знал, что маяки, которые так нравились Луису, маяки, освещавшие переменчивым романтическим светом его детство и юность, стали для него символом рабства, что он давно писал, что ненавидит «эти серые, мрачные захолустные дыры». Далеко не сразу старый инженер понял, что Луис никогда не станет его компаньоном, не будет его преемником по профессии.

В один из приездов в Суонстон во время длительной прогулки произошел решительный разговор отца с сыном. Луис впервые признался, что не хочет быть инженером и никогда не станет компаньоном фирмы, что он должен быть писателем и ничем иным — об этом он мечтает с пяти лет. Томас Стивенсон был очень любезен и снисходителен, не было ни молний, ни грома, как в тот ужасный день через год, когда он узнал, что его сын не верит в бога и не признает никакой религии. Отец сказал только, что быть писателем — это значит не иметь никакой профессии, и предложил компромисс: Луис бросит инженерное дело и займется адвокатурой. Для этого ему нужно будет перейти на юридический факультет.

В английской и шотландской адвокатской корпорации имеется три градации: солиситоры — нечто вроде наших старинных ходатаев по делам или современных нотариусов, атторнеи — полноправные адвокаты, которые ведут дела своих клиентов и готовят материалы для судебных дел, и барристеры — аристократы этой профессии. Они одни имеют право выступать в суде; обычно это первоклассные ораторы, из их числа назначаются судьи — самая уважаемая профессия в Англии, — они часто становятся членами парламента, а особенно выдающиеся награждаются высшим званием королевского советника и даже возводятся в сан лордов. Луис, несмотря на легкомыслие, безрассудство и своенравие, обладал огромной волей. И он решил победить себя самого и добиться почетного звания.

Три года спустя он стал полноправным барристером. После объявления экзаменационных результатов вся семья Стивенсонов торжественно возвращалась домой в наемной карете. Луис сидел на крыше кареты, свесив ноги, размахивал шляпой как безумный, приветствуя прохожих, и во весь голос отвечал на поздравления знакомых!

Однако все, что принесла ему адвокатура в этой высшей категории юристов, были четыре гинеи — четыре золотые монеты, каждая стоимостью в двадцать один шиллинг, — которые ему подарила в этот день мать. Обычно на карманные расходы он получал от родителей один фунт в месяц — двадцать шиллингов. В этот же торжественный день он упросил, чтобы на каждый фунт ему накинули по шиллингу — ведь барристеры получают гонорар только гинеями!

Чтобы сын смог хорошо отдохнуть после трудных экзаменов, Томас Стивенсон, с такой горечью переживший крушение всех своих надежд, но совсем не принадлежавший к числу суровых или даже строгих родителей, решил послать сына к английским родственникам в Суффолк. В старом ректорате, как называют в Англии дома священников, — обычно это древнее, похожее на замок здание, окруженное глухим старым садом, — Луис встретился со своим давним приятелем — двоюродным братом Бобом. По счастливой случайности, ему удалось познакомиться там с миссис Ситуэлл из широко известной семьи писателей и поэтов и ее другом, позже ставшим ее мужем, Сидни Колвином, профессором искусства в Кембридже. Они убедили Луиса, что он родился писателем, читали его наброски и очерки, давали ему советы и заставили побывать в Лондоне и посоветоваться о своем здоровье с врачом. Сэр Эндрью Кларк, ученый с мировым именем, нашел, что Луис страдает нервным истощением и неизлечимым туберкулезом. По его мнению, Шотландия навеки запретна для Стивенсона и продлить его жизнь может только Ривьера.

Это была самая жестокая зима в жизни Стивенсона. Он верил в свою звезду, но не верил в то, что будет жить. Он писал Колвинам эгоистичные блестящие интимные письма, но так болел душевно и физически, что ему казалось, что он уже старик. Он написал полную патетического отчаяния поэму «Обреченный югу» и любил повторять строчку оттуда: «О Медея, убей меня или верни мне мою юность!»

«Если бы вы могли видеть луну вчера ночью! — писал он из Ментоны. — Она была как преображенный солнечный свет — такая же чистая и зрелая. Каждая вещь в ее свете казалась преображенной... Первые фиалки — маленькие цветы, которые слаще для сердца и дыхания, чем все вина Европы. Они поют, как мартовский черный дрозд...»

В этот год Стивенсон начал свою героическую жизненную битву. Трудно поверить, что человек, проживший всего сорок четыре года и половину этой жизни проведший в постели, пораженный жестокой болезнью, оставил нам в наследство собрание сочинений, состоящее из тридцати томов!

Проездом он задержался на несколько дней в Париже. В Эдинбург он вернулся в фантастическом синем плаще с застежкой в виде змеи — в стиле 1830 — 1840 годов. Он всегда был франтом, и не забудем, что ему было только двадцать три года! Он был весел и «беззаботен, как маргаритка». В Лондоне его избрали членом аристократического клуба «Севил» — «третьим шотландцем после Вальтера Скотта и Томаса Карлейла»! Некоторые его очерки и наброски были напечатаны, и он получил за них деньги — первые деньги, заработанные им в жизни. Он имел теперь полное право называть себя автором, хотя подписывался не полным именем, а тремя буквами: Р. Л. С.

У него не было ни братьев, ни сестер, и он бесконечно нуждался в друзьях, которые могли бы не только гулять с ним или плавать в байдарке — а это был его излюбленный вид спорта, — но и разделить литературные горести и радости. Профессор Дженкин, миссис Ситуэлл и Сидни Колвин были его первыми руководителями, но год спустя в эдинбургском госпитале он встретился с английским поэтом-романтиком Хенли, который стал его другом на всю жизнь.

Хенли был настоящим большим поэтом. Он потерял одну ногу, пораженную туберкулезом, и приехал в Эдинбург, надеясь, что всемирно известный врач Листер, позже получивший за свои заслуги перед народами всего мира титул лорда, поможет ему сохранить вторую ногу. Редактор журнала, он любил вводить в литературу молодых писателей, еще не имеющих громкого имени, и много помогал начинающим. Поэтому он очень обрадовался, когда Стивенсон навестил его в госпитале.

Войдя в палату, Луис увидел веселого рыжебородого гиганта, который приветствовал его ревом, похожим на львиное рычание. Завязался непринужденный разговор. В палате, кроме Хенли, лежали два мальчика. Каково же было их удивление, когда они услышали, что двое совершенно взрослых серьезных мужчин говорят о пиратах!

Хенли пробыл в госпитале восемнадцать месяцев, и все это время друзья не расставались. Наконец он смог вставать. Луис помог ему спуститься с лестницы и усадил в коляску. Был самый разгар весны. Казалось, вся страна обезумела от зелени. Дороги были осыпаны вишневым цветом, а леса стали пестрыми; темные стволы старых елей и их зимние иглы сдавались под натиском неукротимых свежих побегов. Небо было неестественно синим, как на выставленных в окнах магазинов дешевых олеографиях, на которых были изображены древние шотландские короли.

Настала пора водного спорта. Группа мальчиков, собравшихся на острове Грамонд, на берегу Фирт-оф-Форта, видела в свои подзорные трубы, как две байдарки, попавшие в жестокие объятия ветра, безуспешно боролись с волнами около острова Грантон. Вода захлестывала утлые скорлупки, но их экипаж отличался неукротимым упорством!

Наконец байдарки вышли на чистую воду и пристали к берегу. Первым на берег спустился очень бледный, очень высокий, худой человек в бархатной куртке, с длинными черными волосами и темными, широко расставленными глазами. Казалось, что он состоит из одного только профиля. Было удивительно, как это ветер не сорвал у суденышка парус, и невероятно, что экипаж смог провести его между кипящими рифами и черными скалами. У зрителей сердце замирало от ужаса, а высокий черноволосый человек весело спросил:

— Скажите, какие дикари населяют этот остров?

— Забудьте вашего Робинзона Крузо, — с важной рассудительностью ответил один из мальчиков. — На острове нет населения, а дикари трлько что прибыли сюда на байдарках! Здесь нет никаких диких, кроме вас!..

В это лето Луис вместе со своим двоюродным братом, с которым очень дружил, поселился в деревушке Барбизон в лесу Фонтенебло, вблизи Парижа. Они жили в «художественной казарме», которую содержал весельчак «папаша Сирон». Гостиница эта была открыта для странников в любое время дня и ночи. Утром кофе и молоко подавались прямо в лесу. Для желающих был погребок, где не переводились вино и пиво. В спальнях пахло травой и лесом, и голуби влетали в открытые окна. Рядом была река Луанг, заросшая лилиями и кувшинками, поросшая по берегам ивами и тополями. Жили дружной семьей с целой колонией молодых художников — англичан, американцев, французов, скандинавов, итальянцев, испанцев. Единственным шотландцем среди них был сэр Уолтер Симпсон, который учился в Эдинбургском университете вместе с Луисом, сын знаменитого врача Джемса Симпсона, подарившего миру хлороформ. Это было веселое, сумасшедшее лето. Молодежь устраивала карнавальные представления, танцы с маскарадами, факельные шествия...

Зима, проведенная в Эдинбурге, была посвящена литературе, а следующим летом Луис и Уолтер неожиданно решили совершить не совсем обычное путешествие: на байдарках они должны были проплыть по рекам и каналам всей Бельгии и Северной Франции и снова провести несколько месяцев в Барбизоне.

Друзья были полной противоположностью. Стивенсон — быстрый, порывистый, капризный, своенравный. Он плыл на байдарке «Аретуза». Симпсон — спокойный, осмотрительный, медлительный, сердечный. Он плыл на «Сигарете». Они удивительно дополняли друг друга... Об этом плавании по водяным дорогам Бельгии и Франции Роберт Луис Стивенсон написал свою первую книгу: «Путешествие внутрь страны».

Если бы Луис не вел дневника, то в памяти остались бы только нестерпимый блеск воды, похожий на кипящее, но холодное расплавленное золото, ослепительная зелень по берегам — то нежная, то суровая, — поразивший их воображение бык на берегу с совершенно белой головой... Французских крестьян и содержателей придорожных гостиниц немало удивляла эта странная пара. Живописные лохмотья, в которые картинно драпировался Луис, заставляли предполагать в путешественниках странствующих коробейников. В богатые гостиницы их обычно не пускали или кормили на кухне, куда они входили с черного хода. Но в бедных трактирах для крестьян и рабочего люда их встречали радушно, сажали, как иностранцев, за лучший стол и с деревенским гостеприимством подавали им все лучшее, что можно было найти в кладовой и погребе.

Возвращаясь, Луис немного отстал от своего товарища. В маленькой деревушке Грез, раскинувшейся на берегу небольшой речки, протекающей вдоль опушки леса Фонтенебло, Стивенсон вытащил свою байдарку на берег, пересек сад, темнеющий в сентябрьских сумерках, и заглянул сквозь открытое окно в освещенную яркой лампой столовую. Его друзья художники теснились вокруг стола. Кроме мужчин, там были две женщины, вернее, женщина и юная девушка. Старшая, темноволосая, спокойная, красивая, вдруг повернула голову и взглянула на Луиса, стоявшего за окном. Мгновенно его охватило какое-то неукротимое безумие, и он всю жизнь не мог забыть этот пристальный темный взгляд...