Матюху Пентюхова в Кипрейной, конечно, не ждали. А он заявился, уже старый и одинокий. Куда его было деть? Пришлось зачислить в штат леспромхоза, сторожем, конечно, с согласия рабочего комитета. Но место подходящее нашлось только в пустом и до поры до времени ненужном рабочем поселке. Там он, сторож, и жил. Один. Но поселок стоял неподалеку от большой лесовозной дороги, и к старику заезжали обогреться и попить чайку шоферы, привозили различные новости. Кроме того, Пентюхов имел свой радиоприемник, день и ночь слушал радио, так что все знал о событиях в мире, о положении в стране.

Директор леспромхоза заглядывал к нему иногда; по долгу службы приходилось и проверять старого, как он хранит какое ни на есть государственное добро, и заботиться о его быте. На этот раз Родион Аверьянович оказался в заброшенном поселке случайно: ехал мимо и завернул. Вездеход, взбороздив снег, остановился у единственного среди множества мертвых домов жилого одноквартирника: из трубы валил дым. Черный, он поднимался невысоко, его заламывало и прибивало к запеленатой снегом крыше. И на низком крыльце лежал снег, целый сугроб, привалившийся тугим боком к дверям.

Гремя обмерзшими досками, Родион Аверьянович растолкал ногами на две стороны снег и потянул к себе скобку дверей, прошел в сени. Из избы пахнуло кислым, овчинным, ударившим в нос после уличной свежести.

— Кто в тереме живет? Петушок — золотой гребешок?

— Где там! — отозвался с кровати Матюха. — Лягушка-квакушка. Не вижу, кто пожаловал на болото. — В полушубке и треухе, он приподнялся на локтях и прописклявил по-бабьи: — А-а, сам Родион Аверьянович, землячок мой и нонешний хозяин! — И уже более мужским голосом, грубоватей: — Проходи, проходи, гостем будешь. — Бас его к старости ослаб, подносился. — Каким ветром, ежели не секрет?

— Ты скажи, почему валяешься на постели, одетый? Немытый, нечесаный? Хотя, что у тебя там чесать!.. Почему печку плохо топишь, холодище в избе?

— Да вот лег отдохнуть да и не заметил, как сморил сон. — Старик уже сидел на кровати, сдирая с головы бараний треух; безусый и безбородый, с морщинистым лицом и запекшейся лысиной, он походил на застарелый по осени гриб; только говорящий был гриб: — Тут еще дровишки попались, дым от них есть, а тепла нету. За сухими бы выйти, дак пуржит со вчерашнего дня.

— Со вчерашнего из дому не вылезал? Вот это да, сторож!

— А что, сторож. В пору брусники тут ягодницы наши, леспромхозовские, ходили, ночевали в бараке и выдавили из рамы стекло, я взял их фамилии на карандаш, отправил в контору, дыры в раме фанеркой зашил. Был случай, шофер проезжающий выставил целую раму и с нею умчался, так я номер машины запомнил и сообщил, не знаю, какие приняты меры. Не задержал вора, так что же, стрелять в него, дурака?

— И со стрельбой твоей мог увезти не раму, не окно с рамой, а весь дом.

— Ну, целый дом, Аверьянович, заправляешь, не увезти. А как бы он раскатал его и повез? Все ближние дома я вижу в окошки, — и старик заглянул в одно из них и другое, на две стороны, — к тем, что далее от дороги, у-у, ни подойти, ни подъехать, до пояса снег. — Он забулькал каким-то нутряным подзадоривающим смешком. — Ты лучше скажи, Родюшка, что тебя ко мне привело, опасение за поселок? Забота о старике? Так тут у меня порядок.

— Порядок, порядок, а обогреть себя не можешь! — Родион заглянул в поставленную на попа бочку из-под горючего, служившую печкой, и, хлобыстнув дверкой, подхватил с пола топор, принялся колоть тут же, у печки, дрова. — Обогреть себя в доме не можешь, где тебе уследить за целым поселком!.. — Размахнувшись, не рассчитал, увесистый топор развалил надвое полено и врезался в пол. — Черт возьми!.. Вот погружу вместе с манатками на вездеход и умчу в Кипрейную, хватит, посторожил.

— Не умчишь, Родя.

— Отвечать за тебя буду и дальше? А если ты проворонишь общественное?

— И все равно не лишишь заработка, не обидишь меня…

— А сковырнешься тут один?

— Все мы из небытия приходим и уходим в небытие. А убрать меня, землячок… Положим, уберешь, а кого на мое место поставишь?

Вот в этом старый был прав: охотника куковать среди мертвых строений вряд ли подыщешь. Днем с огнем не найдешь!.. Печка, разгораясь, начинала гудеть, от нее потянуло теплом, и Родион Аверьянович прошел к вешалке, там сорвал с себя бушлат, повесил на крюк. Молодой не захочет жить в одиночестве, хоть и не бей лежачего работенка, старый… не всякий старый рискнет жить без людей: вдруг какая болезнь? Да если бы попытался Матюха просить, требовать немедленную подмену, он, директор леспромхоза, на колени бы перед ним опустился: поживи тут; зарплаты по безлюдному фонду добавим, только посторожи.

Пока Пентюхов не отказывался от своей должности, Родион Аверьянович поломался, как перед тем мельником в Займище, потешил себя, придвинув к стариковой кровати расшатанный стул:

— Свято место пусто не бывает. Да только я объяви, как набегут желающие сюда. Потому что тут можно заниматься охотой. А ягод по летам сколько, осенью кедровых орехов! Тут у тебя золотой прииск. Не будь я директором леспромхоза, я сам запросился бы в сторожа. Не промышлял бы в тайге, так полеживал, слушал бы радио. Ты как нынче слушаешь, двадцать четыре часа в сутки? Или больше?

— А я не гляжу на часы.

— Все заграницу слушаешь?

— И ее. Да вот батарейки сели, надо бы…

— Ну, батарейки я тебе доставать не буду.

— Да я и не прошу, Родя, не надо. Обещал привезти один шоферишко, дождусь.

— Продукты, какие положены, велю привезти, обяжу шофера Царапкина, чтобы свозил тебя вымыться в бане, а другого не жди. И зачем тебе иностранное радио? Может, ждешь новой войны? Нападения?

— Что ты, что ты, Родион Аверьянович! — Старик поднял обе руки и затрясся, но страха на бескровном лице не было, в сощуренных глазах пряталась не робость, хитринка. — Зачем, подумай, мне нападение? На какую радость война?

— Скажешь, не ждал тогда Гитлера?

— Ждал. Тогда ждал. И надеялся, только недолго. Был предателем и холуем ихним, но не полным врагом. И с тобой мы не всегда были противники, случалось, выручали друг друга.

— Ты считаешь за выручку, когда продавал мне мельницу, сам себя раскулачивал? Потом науськивал убить человека, который обучил меня чтению, письму?

— Это в Займище-то тогда? Мужицкая была темная несознательность. Темнота и обида. И твой батька, думаю, не хворай он, тоже бы… Не сошли нас подальше, натворили бы мы, ох, много всего натворили. Но не будем, Родион Аверьянович, то давнее ворошить, не надо. У меня там было много оплошек, не на ту лошадь сколько раз ставил; из Кипрейной гари тогда пробрался ближе к немецкой границе, началась война — поступил на службу к фашистам. Ты, Родюшка, действовал правильней. Но и мне, мне в сорок четвертом году подфартило, — перешел на шепот, — сделал кое-что для своих, когда они наступали. В один большой город ворваться помог, командир корпуса наградил меня за это медалью. Желтенькая такая, из бронзы. Только она и спасла, получил срок. Верно, жизнь там не малина, да голова цела, ноги как-никак ходят…

— А скажешь, не злишься больше на власть нашу?

— Нет. Не шибко. Да толку-то в зле? Лоб-то, посмотри, от злости голый, — старик шаркнул ладонью по пергаменту кожи на лбу, — во рту-то у меня пусто, — он открыл рот, поводил мизинцем по оголившимся гребешкам десен. — Куснул бы кого-то, а чем?

— Ну и какая теперь у тебя вера, во что?

— Знаешь, в конвергенцию начинал было верить. Это такая петрушка, мы им уступаем, они нам, не наше в общем итоге, не ихнее, середина на половине. А потом гляжу, ерунда. Ерунда, одно с другим не сольется!

— Верней — социализм?

— Верней, право слово, верней. И я начал с ним помаленьку смиряться, не знаю, надолго ли. Конечно, не директор, как ты, не начальник, рядовой член замыкающий, но все же в строю… А теперь, Родюшка, — старик сполз с лежанки, — давай побалуемся чайком. Ты сегодня завтракал и обедал?

— А почему бы вдруг нет?

— Ну, мало ли, сперва с женой канитель, потом с подчиненными перепалка, не до еды. С новым главным инженером размолвка. Ты ему что-то сказал, и он согласился, другой раз сказал, и он опять согласился: да, да, а на третий загвоздил: «Нет!» — попробуй, выдерни гвоздь. Сегодня размолвка да завтра размолвка, смотришь, и замотался пожилой человек из-за молодого, почти что мальчишки…

— Собираешь сплетни, старик! — Наклоняясь перед печкой, Лихов одной рукой быстро открыл дверку, другой подхватил полено и сунул его в огнедышащую пасть. — Намотал сплетен на ус и разматываешь. Да если какой-то сопливый насмелился поднять хвост, и надо его приступить!

— Легче, Родюшка, легче, они теперь не такие сопливые. Молодая новая кадра, ее надо беречь. Прислушиваться к ее голосу. Как же! Вот я к твоему молодому тогда не прислушался, и полетел в тартарары.

— Ты считаешь, директор леспромхоза не умеет держать контакт с молодежью?

— Нет, почему же, контачит.

— Отстает от технического прогресса?

— И от прогресса не отстает, знает, какая-никакая машина, а все не две, как у человека, руки, больше. Управлять машинами и народом на машинах умеет. А ему начинают советовать. Да еще молодые. Да еще пробуют возражать!..

— Ну ладно, старик, хватит!.. — остановил его Лихов, прошел к вешалке и сорвал с крюка бушлат.

— А чаю-то, землячок, чаю?.. — засуетился Пентюхов возле печки… — Уж попей вместе, уважь земляка.

— Некогда. Да и как бы не промерз радиатор. Так что, если ни просьб, ни жалоб — пока!

Мельтешил снег, на дороге вспыхивала поземка, а стужи большой не было, и вода в радиаторе не замерзла; Родион Аверьянович включил зажигание и, выворотив к середине проулка машину, погнал ее, торопя. Размышляет тут от безделья старик! Про него, Лихова, как-то прознал, про отношения с главным инженером. Да ладно, пусть знает, пусть говорит!.. Засвистел встречный ветер, захлопал брезентом двух боковин; навстречу летел хвойный лес, но еще не поравнявшись, расступался услужливо и сваливался черной массой по сторонам. Вот такая езда Лихову нравилась. На свободной дороге, при быстрой езде он чувствовал себя царем, богом. А чтобы везде и во всем богом, царем — этого… этого не должно быть. Кто-то хотел бы поделиться с ним властью? Главный инженер Кузнецов? Ну, пожалуйста! «Вот пойду в очередной отпуск, оставайся за меня, развернись. А я со стороны погляжу…»

Морозы этой зимой не отличались суровостью, уже во второй половине февраля зачастили оттепели, март начался не с диких плясок пурги, как было в прошлые годы, а с тихой, вкрадчивой измороси, точившей снег и шуршавшей в снегу; после женского праздника развезло, казалось, вот-вот вздуется, зашевелится Чулым. Весна бралась за свое без оглядки. Весной, когда валка и вывозка леса почти что остановились, а лесосплав еще не начался, Родион Аверьянович и решил взять отпуск. И взял бы уже в конце марта, да пришла радиограмма из комбината, явиться на совещание в комбинат. Лихов быстренько сообщил, что вместо него прибудет главный инженер. Ему ответили: вопрос исключительно важный, круглогодичная на все сто процентов работа в лесу, ликвидация порочной сезонности, быть самому.

Ну, сам так сам, пусть главный развертывается и сейчас, пока он ездит в командировку, и потом, когда будет гулять!