Обычно, приезжая в комбинат, Родион Аверьянович привозил с собой полный портфель и объемистую авоську подарков: машинисткам и секретаршам — конфетки в нарядных обертках, с обязательным добавлением смешного рассказа о рыбной ловле или соболиной охоте в причулымской тайге, милым женщинам отдела материально-технического снабжения и главной бухгалтерии — одеколон и духи в роскошных коробочках и флаконах, плюс малосольная рыбка, по преимуществу стерлядь, по штучке, по две, некоторым из мужчин, собственно, троим начотделам, — по доброму куску осетрины или увесистому ленку. Иногда вместо конфет и духов были какие-нибудь Чебурашки, вместо речной рыбы — сохатина или кедровый орех.
Привозил это Лихов, как он считал, не для того, чтобы кого-то задобрить, что-то выгадать для себя, для своего леспромхоза, он отвечал добром за добро, причем знал, что отвечает не эквивалентно, ему дают куда больше, чем он: и премий разных дают, и почета, славы как передовому директору и чуть ли не постоянному победителю в соревновании. Без их помощи он не ускакал бы так далеко.
Еще лет десять назад, только начиная карьеру директора леспромхоза, Лихов заметил, что в комбинате заинтересованы, чтобы какое-то из хозяйств выделялось как лучшее, шло впереди, чтобы по нему равнялись все остальные. Передовика отмечали вымпелами и знаменами, о нем писали в областных и центральных газетах; передовой леспромхоз скорей получал деньги на строительство, например, клуба, библиотеки; коллективу передового выделяли больше путевок на курорты и в санатории… Родион Аверьянович страстно хотел сделать свой леспромхоз заметным, передовым.
И он этого с годами добился, за ним прочно закрепилась слава умелого руководителя, волевого. На голову его посыпались почести. Он привыкал к ним и все меньше удивлялся собственному успеху. Привыкали и в комбинате, что его леспромхоз — лучший из лучших, и старались ему помогать: что-то новое из техники — лиховцам, жилой дом и какой-то единственно разрешенный объект соцкультбыта — им, им. Чем же мог ответить Родион Аверьянович на всеобщее к его леспромхозу внимание? Уж, конечно, не подарками — делом, работой. Ох, понаматывал на колеса нелегких лесных километров его, директорский, вездеход! По названию вездеход, а посидела машина в снегу и грязи, покуковал в ожидании вызволения директор! Не проходил вездеход — садился верхом на лошадку, и лошадь не пролезала — шел пешком или на лыжах и уговаривал, приструнивал, требовал, чтобы был обязательно план. Допускал перегибы, смущался, встретив обиженного, и оправдывал себя только тем, что лес рубят — щепки летят.
Итак, ехал с подарками. И что это — взятка? Подхалимаж — эти куски медвежатины? Заискивание — эти конфетки?..
В машбюро забрел лохматее, чем медведь: доха пестрая, до полу, ушастая шапка, унты, нанес холода и, конечно, лесных страшных-престрашных видений девчонкам, они завизжали, а потом обступили цыплятками, принялись дружно клевать высыпанные на стол леденцы. Милым женщинам привез шесть купленных туесков, наполненных непокупной клюквой, и два из них сразу после машбюро занес в отдел материально-технического снабжения, с остальными поднялся на верхний этаж комбинатовского здания, в главную бухгалтерию.
— Ну, милые женщины!..
И хотя те не визжали, как машинистки, но дружно заахали и заохали, видя, как их кумир достает из портфеля маленькие берестяные посудинки с замысловато расписанными по бежевому чем-то темно-коричневым. Счетоводу, молодой женщине, сидевшей ближе к двери, — туесок, двум старшим бухгалтерам, уже солидным дамам, — по туеску, туесок — главной и, конечно, милейшей. Поставил перед нею, немного смутившейся, произведение прикладного искусства с двумя стаканами таежного яства и в изумлении отступил на шаг: в кабинете была еще одна женщина, пятая, рылась в бумагах. Не просто пятая — представительница Москвы, очевидно, приехавшая проверять счетных работников комбината, и не просто московская представительница, ревизор, а известная ему по молодым годам Фроська. Пятого же туеска он не имел.
— Извините, не думал, не предполагал. Здравствуйте, Ефросинья…
— Гордеевна, — подсказала она, поднимаясь со стула и, как тогда, солнечно улыбаясь. — Здравствуйте, Родион Аверьянович. Стоит ли извиняться!
— Стоит! Я для вас, Ефросинья Гордеевна, специально закажу в свой леспромхоз. Сейчас же! Завтра будет здесь мой главный бухгалтер, привезет. Или вам, скажите, не нравятся?
— Нет, почему же?! — грудью подалась вперед Ефросинья Гордеевна и осторожно коснулась ладонью красовавшегося на столе туеска. — Такой ласковый, аккуратный!.. — Она опустила на деревянную с ручечкой крышку четыре пальца правой руки с ноготками, как крупные и зрелые клюквины. — Славный туесок!
— Ну и будет у вас точно такой!..
И через каких-нибудь полчаса Лихов разговаривал по рации со своим леспромхозом, наказывал главному бухгалтеру попутно привезти туесок. Два туеска! Один с клюквой, другой с брусникой, — там соседская бабка отыщет в кладовке, вручит. Обещал — надо сделать. Поговорить еще со старой знакомой. Встреча с нею опять озадачила Лихова и встревожила. После пережитого в молодые годы он стал мнителен и пуглив. Ему стало казаться, что Фроська опять появилась на его пути неспроста. Тут с чем-то связано. С чем? Главный инженер нажаловался через голову комбината в Москву? Так он вроде не ябедник. Да и что он мог туда сообщить!
Однако весь этот день, пока сидел на совещании у руководителей комбината, в голове нет-нет да и ударяло молотком: «Что?.. С чем?» Перебирал различные случаи нарушения финансовой дисциплины: и по безлюдному фонду истрачено больше, чем полагалось, и на ремонте жилья лишнее издержали. Но разве положил директор леспромхоза хоть копейку государственных денег в карман? Нет! И поскольку ничего особенно криминального не было, Родион Аверьянович приходил к мысли, что подозрительность его неосновательна, успокаивался и опять внимательно слушал ораторов, особенно управляющего, соглашался с ним: да, надо валить лес и возить лес беспрерывно зиму и лето, при теперешней технике это возможно; надо только держать в надлежащем порядке лесные дороги, улучшать бытовые условия лесников, приближать их жилье к месту работы. И одно надо, и другое, и третье, а кто должен делать? И на какие шиши? Каждый в конкретном случае должен смотреть, какие есть внутренние возможности и резервы? Придется внимательнее смотреть.
Просидели на совещании день и еще день, а всего так и не обговорили. Решили остаться на третий. Уже в сумерки, с объемистым портфелем в руках и двумя туесками в портфеле (главный бухгалтер выполнил поручение) Родион Аверьянович направился было в комбинатскую бухгалтерию, к Ефросинье Гордеевне, но неожиданно встретил ее в коридоре, она шла навстречу одетой: черная шубка на ней, серый оренбургский платок.
— Вот, землячка, — приподнял он портфель, — как тогда обещал, хотел бы вручить. Здравствуйте.
— Здравствуйте, Родион Аверьянович. Что ли, здесь? — Она повела рукой, показывая на пустой коридор и пыльный, едва освещенный электричеством пол. — Может, пригласите землячку куда-то, вместе поужинаем?
— Конечно, конечно!
Неподалеку был ресторан. Днем он именовался столовой, вечером — ресторан. Народу в зале оказалось немного; они заняли столик в притененном абажурами углу — так пожелала гостья из Москвы, — Родион Аверьянович положил перед нею меню в толстых корочках, с глянцевитым рисунком: выбирайте. Но та подержала меню, как бы испытывая на вес, и вернула.
— Картошки с салом.
— И только-то? Не по-царски!
— Как раз, Родион Аверьянович, по-царски… Петр Великий привез свою Екатерину — не Вторую и не Великую — в Париж и там, в какой-то гостинице, вот так же спросил, что она желала бы покушать. Та ответила: «Картошки с салом».
— Да нашлась ли там картошка? И сало? Да они и здесь вряд ли найдутся. Сейчас погляжу в меню… — Он раскрыл жесткие корочки и поперебирал огрубелыми пальцами неподатливые листки тонкой папиросной бумаги. — Нет. Котлеты говяжьи есть, бифштекс с луком есть, а чего-нибудь даже похожего на картошку с салом не вижу.
— Так нет. Я же знаю, что нет. Закажите, Родион Аверьянович, порцию сайры и бифштекс с луком. И водки! Да не смотрите на меня удивленно. Себе можете взять кагор или портвейн, если не осилите что-то покрепче, а мне — водки. Конечно, немного, сто граммов. Я хочу вспомнить вкус самогона. Поможет одна водка. Зачем, спросите, воспоминания? Да так. Может быть, и не так… — Она загадочно сощурилась. — Самое первое, что я в жизни пила, после обычных воды, кваса и молока, был самогон. Его в ресторане, как и картошки с салом, разумеется, нет. Пусть заменит его горькая водка!
Она ее выпила не сразу и не из рюмки, а зачем-то перелив в граненый стакан и сперва попримерившись, зато выпила с отчаянной легкостью, свободными глотками, как воду. И, конечно, опьянела. Теперь Родион только слушал. Говорила она:
— Я стала пьяная, да? Ну и пусть. Пусть! Это я для храбрости напилась, чтобы не чувствовать себя стесненной. Не люблю быть стесненной!.. — Быстрыми пальцами она рванула на себе ворот белой гипюровой блузки, что гипюр, кажется, затрещал, расстегнула верхнюю пуговицу. Но, помедлив, вновь застегнула. — И не желаю, естественно, стеснять чем-то других. Не хочу делать кому-то больно. А на меня и здесь смотрят с опаской и подозрением, мол, приехала из Москвы, копается, ищет, кого бы и в чем обвинить. А я не ищу злоумышленников, я проверяю ведение финансовых дел, смотрю, что делают правильно, в чем ошибаются. И разве я какая-нибудь буквоедка, ставить каждую цифру в строку? Я же знаю условия работы в лесу, тем более в сибирской тайге, тут могут быть и какие-то исключения из правил. Если это не злоупотребления… Так нет, видят во мне чиновника в юбке, ревизоршу бесчувственную, копушу…
— Ну, это не так, — возразил Родин Аверьянович, придержав на столе ее руку с беспокойными пальцами.
— Так, почти так! И ты сам, Родион, — перешла она не оговариваясь на «ты» и назвала его только по имени, — ты сам, наверно, подумываешь: «А не собирается ли она снова подкапываться под меня?» Нет, Родька! — вылетело из нее просто и как бы привычно. — И тогда не собиралась причинять зло, да так вышло, что причинила. Я же знаю, все знаю, что там, на юге, произошло, как ты уехал и почему уехал в Сибирь. — Она вся разгорелась, лицо от вина, от возбуждения пылало. Она налила в стакан минералки и плеснула себе в рот, но пламени, конечно, не загасила. — И зачем, зачем опять эта встреча, если ты меня снова подозреваешь?!
— Да откуда ты!.. — Он едва не назвал ее Фроськой. — Откуда взяла?
— Не убеждай, знаю. И что думают комбинатские, знаю: «Еще наберет разного, заподозрит». И вижу, некоторые завидуют: живет бывшая сибирячка в Москве, в большом доме с удобствами, работает в министерстве, а баба, как все бабы. Ну конечно же, баба, кем еще быть? Чиновница! И живу, даже в очень большом доме живу, на двенадцатом этаже, под облаками. А кто знает, как там живу? Хватает ли под облаками дыхания?! Что, что я сказала?.. Вот как пить водку без меры! Будем, Родион Аверьянович, ужинать. Не возражаете?
— Нет.
После ужина Лихов проводил ее до гостиницы комбината (сам он, как всегда, остановился у друга, начальника ПТО) и, переминаясь с ноги на ногу перед входной дверью, стал уже вынимать из портфеля порядочно надоевшие ему туески, спутница положила на них руку в перчатке:
— Вам трудно их занести в мой номер?
— Нет, почему же…
— Так идите за мной. Время восемь часов, к нам можно до половины двенадцатого. Так обозначено в правилах, они вывешены на стенке. Осторожно, почему-то не горит свет… Почему-то не электричество — свечи. Хотя… романтично!
И в номер дежурная-администратор принесла зажженную свечу, поставила ее в чайный стакан, водрузила на столе. Помещение было просторное, рассчитанное на именитых гостей, сразу определил Родион Аверьянович, кроме обязательных кровати, гардероба и стола, тут была кадка с каким-то широколистым цветком, трельяж, поставленный против кровати, и огромная, как палуба баржи, оттоманка, она занимала угол комнаты по левую руку от входа. Возле нее и остановился, в унтах и дохе, Лихов. Хозяйка номера пробежала вперед и скинула шубку, повесила ее в гардеробе. Повесила и вернулась к гостю, приняла из его рук портфель и, не открывая, поставила на пол.
— Раздевайтесь, Родион Аверьянович…
Он послушно снял беличью шапку, положил ее на край оттоманки.
— Доху… — сказала Ефросинья Гордеевна и коснулась ее распахнутых пол, да и потянула их на себя, запрокинув голову, вскрикнула: — Родька!
Все сегодняшнее, сиюминутное — зимняя ночь в чужом городе, полутемные коридоры комбинатской гостиницы и гостиничный номер с громоздкой мебелью и свечой — вдруг полетело в тартарары, Лихов ясно представил себя на лунной улице Займища, того, давнего, после игрища в клубе, и рванулся вперед: «Фроська!» — и запахнул ее в полы дохи. И она затрепетала в его объятиях точь-в-точь, как тогда, повторяя со стоном: «Родька! Ох, Родька!» И все искала губами его губы и норовила не только поцеловать, укусить.
Он первым опамятовался и шепнул:
— Надо ж раздеться…
— Да. Хотя — нет! Я — да, — и она принялась срывать с себя что-то, — а ты — нет!
Потом лежали на оттоманке, накрывшись дохой, разъятые и опустошенные. Мыслей в голове Лихова не было. Пока-то пока, кажется, независимо от его усилий, отфокусировалась перед закрытыми глазами картина: молодой кедр с пригнутыми снегом ветвями, возле него наторенная тропка, она ведет к ступенькам крыльца, далее — приоткрытая дверь. Его леспромхозовская контора в Кипрейной! Завтра надо ехать домой. А сегодня не мешало бы подготовить заявку на запасные части к трелевщикам и лесовозам… И Родион Аверьянович зашевелился под своим краем дохи, начал вставать, и Ефросинья Гордеевна не пыталась удерживать его.
— Утром зайду, попрощаемся.
— Хорошо.
А утром ее уже не было, оказалось, что она уехала в один из леспромхозов — дела.
Лихов со своими делами покончил в тот же день и выехал поездом на Чулым. Там всей конторой целую неделю корпели над планами лесозаготовок на трудные весенне-летние месяцы. Он, директор, предлагал одно, главный инженер другое. Родион Аверьянович поначалу спорил с ним, под конец махнул рукой: пусть будет, как настаивает он, Кузнецов. И пусть делает он сам!
В первый день апреля, выдавшийся не по-весеннему студеным: дул северный ветер, дорога лежала закованной в ледяную броню, директор леспромхоза вновь ехал к поезду и далее поездом. А под вечер голубой заоблачной высью самолет нес отпускника из Сибири в Москву.