Не зря тревожился директор леспромхоза, с новым главным инженером у него сразу начались недоразумения и конфликты. И удивительно, говорил Кузнецов всегда без волнений, со всем будто бы соглашался, а потом вдруг произносил свое басовитое, объемное «нет», и нельзя было через него, как через лиственничный пень, перебраться даже на брюхе. «Дорожку вдоль Черного ручья, главный инженер, придется расчистить». — «Придется расчистить, чтобы беспрепятственно шли лесовозы». — «До Серого камня в половине горы». — «До Серого камня пока что». — «Дальше в гору, думаю, не полезем, плохой лес». — «Да, лесок там неважный». — «А плохой лес нет никакой выгоды брать. Что там собирать с бору по сосенке!» — «Но мы не можем, товарищ директор, рубить тайгу выборочно, только в местах наилучшего древостоя». — «Но тогда мы не дадим заработка народу и наверняка завалим годовой план». — «Постараемся выполнить». — «Если обойдем некоторые места». — «Нет!»

Этот мальчишка, чувствовал Родион Аверьянович, одним «нет» загонял его в тупик. Пришлось с ним считаться, передавать в его полное распоряжение все лесные машины, всю технику, — конечно, с последующим спросом. Организацию производства директор леспромхоза решил держать в собственном кулаке. Да поддайся он сегодня кому бы то ни было, начни лазить по всем без разбора причулымским чащобам, не только потеряет переходящее Красное знамя, вылетит в трубу. Завтра же! С тайгой нельзя шаляй-валяй или панибратски, в тайге человеку приходится, пусть не по-звериному, но хитрить. И Кузнецов в этом сам убедится, вот только пройдет годик, другой.

Внешне отношения их были хорошие, дружеские, главный инженер никаких грубостей не допускал, сказывалась его институтская и городская воспитанность, директор леспромхоза пока сдерживался. Пока хватало его сил. Иной раз в самый последний момент успевал схватиться за спасательный круг шутки, вроде: «Это что же мы, не видим за деревьями леса, спорим и спорим? Да вон она, за окошком, тайга, на всех хватит ее, всех прокормит, всех, придет срок, похоронит, но зачем всяк себе и друг другу приближать уготованный срок?»

Мысленно, в пылу горячего спора Родион Аверьянович хотя и называл главного инженера мальчишкой, а уважал его за обширные знания, за выдержку. Уважал товарища по работе за его хорошие качества, старался показать и свои, тоже лучшие. Ведь были же они у него, были! Ведь за что-то давали ему знамена и премии, чем-то отличался Родион Лихов, чего не было у других! А чем он, собственно, отличался? Да хорошо знал тайгу, всю ее подноготную. Не пренебрегал новой техникой, как иные директора: «Возиться-то с нею!» — брал все, что давали, терпеливо испытывал; уж если попадалась явная «липа», отправлял без сожаления в утиль. Но главное, мог бы сказать, не хвастаясь, Лихов, он ладил с людьми, умел разговаривать с ними, старался дать каждому человеку что-то для него крайне необходимое. Не обязательно трехкомнатную квартиру, хотя давал и трехкомнатные, не обязательно мотоцикл с коляской, иногда только слово, но человеческое, душевное. Получил его работяга и подумал: «Вот это директор! Вот это свой в доску!» — пошел и перевыполнил план.

Случалось, Родион Аверьянович разговаривал с народом при главном инженере в лесу. Но разговоры эти были короткие и больше с начальниками участков, мастерами и бригадирами, их директор леспромхоза не очень-то миловал, требовал беспрекословного выполнения приказаний. С работягами под грохот тракторов-трелевщиков, под шум падающих лесин да еще на морозе, когда и челюсти-то нормально не двигаются, много не наговоришь, тем более ласково. Родион Аверьянович все хотел показать главному инженеру, как он, директор, разговаривает с народом в располагающей обстановке, например, после дневной стужи в вечернем хорошо натопленном клубе, когда люди сидят не в залощенной спецуре, а мужчины — в выходных темных костюмах, женщины — в пестрых праздничных платьях, несколько разморенные теплом, но довольные, добрые.

И вот такой случай привелся, директор леспромхоза и главный инженер попали в одном из дальних мехлесопунктов на рабочее собрание. Разделись, конечно, как и все сидящие в зале, прошли по приглашению председательствующего в президиум, сели за шаткий стол с поплескивающейся в графине водой. Речь тем временем держал начальник лесопункта Пал Палыч, как его называли, мужичонка средних лет и среднего роста, с плеснинкой волос на шишковатой голове. Он говорил хотя и по бумажке, а бойко, легко, практика и в говорении у него была, подводил итоги минувшего года и ставил задачи на предстоящее, при этом называл множество имен, одних людей умеренно хвалил, других, не охаивая совсем-то, поругивал, грозя граненым карандашом. Выступали по докладу рабочие и говорили тоже бойко, грамотно и толково. А от критики начальства все же воздерживались. Почему?.. Главный инженер — он перед этим знакомился с делами мехлесопункта — выступил критично, прописал и самому Пал Палычу и его заведующим участками и мастерам немало горьких пилюль, правда, касались они одного, техники. Родион Аверьянович, когда ему предоставили слово, решил говорить по широкому кругу вопросов, и говорить не стесняясь, резать правду-матку. Он с этого и начал, выйдя на край клубной сцены:

— Ну как, граждане, резать правду-матку или тоже воздерживаться? — Он прошелся глазами челночно по рядам туго набитого зала. — Я думаю, не стоит шибко стесняться.

— Резать под корень!

— Острым ножом резать! — закричали из разных концов зала.

— До крови!

— Ну резать ножом да еще до крови, пожалуй, излишне. Я фигурально о резании правды-матки сказал. Достаточно того, что раскритикуем кого-то. Согласны?

— Согласны, согласны, давай!

— Слышите? — Родион Аверьянович обернулся к членам президиума, а более к главному инженеру, мол, слышите голос массы рабочей. — И чувствуете?.. — Мол, чувствуете, как директор леспромхоза устанавливает с рабочей массой контакт? — Решено подвергнуть отдельных товарищей критике. Начну, Пал Палыч, с вас. — Директор леспромхоза обернулся к начальнику участка, присевшему на край стула, поклонился, мол, не обессудьте, с санкции коллектива. — Уже говорилось, что по участкам мехлесопункта не на всю мощь используется наличная техника. Не на всю. Где там! Например, трактор «КТ» за номером две тройки два ноля больше стоит, чем двигается. То под зонтиком сосны его видишь, то под пологом березы, тракторист крутит гайки — ремонт. А другой трактор, думаю, известно каждому чей, в наиполнейшей исправности, так опять двигается не в том направлении. Едем с главным инженером однажды, глядим, а известный сидящим «КТ» воротит с грузом шпальника не к верхнему складу, как все, а в поселок. И прет, уже прет целиной, разметая снег, по усадьбе. Чьей, думаете? Пал Палыча, в глубину огорода, где у него заложена персональная банька.

— Гга-а-а! — не выдержал перенапряжения зал.

— Недостаточно начальнику лесопункта общественной бани, решил поставить свою, чтобы, значит, не мыться из одной шайки с каким-нибудь пропахшим соляркой шофером.

— Гга-а-а!..

— И чего ее, думает, не соорудить, персональную, лес нарубленный есть, транспорт найдется, а плотники… Да Пал Палыч сам плотник первой руки, потихоньку, помаленечку сгоношит. И проезжаю позавчера, а лень, сами знаете, был выходной, гляжу, Пал Палыч посиживает на срубе, тюкает топором. Была куча бревен, стал сруб, полдюжины, если не больше, венцов. И как, думаю, Пал Палыч успевает? Ночи прихватывает на баньке?

— С фонарем «летучая мышь» трудится человек! — опять взгомонились в зале.

— Плюс подсвечивает луна!..

— Плюс помогают товарищи!..

— Не иначе, думаю, помогают. — Вроде бы неуклюжий во всем ватном и меховом, Родион Аверьянович легко и неслышно прошелся по сцене и остановился перед начальником лесопункта, руки в боках. — И какова получается банька? По-черному или по-белому, с отводом дыма в трубу? А, Пал Палыч?

Тот очинил кулачишком без того острый и малиновый от закалки на холодных градусах нос.

— Какая-никакая, да будет.

— Во всяком случае с паром?

— Ленули на каменку, вот вам и пар.

— С каменкой, значит, по-черному, по-старинному. С каменкой — лучше: ленул на нее ковшичек — сухой пар, плеснул еще ковшичек — повлажнее. И парься! Ух, парься, сколько желает душа! Только венички надо. Припасены, думаю. Есть?

— Найдутся.

— Сам ходил обламывал ерник для венчиков или тоже помогали товарищи? Бескорыстно?..

В средней части зала откровенно загоготали, сквозь гогот и смех прорвались восклицания:

— Ну, директор леспромхоза, поддал парку нашему Пал Палычу!

— Да уж выпарил в его недостроенной баньке, березовым веничком отстегал!

— Остается предсказать человеку его будущую судьбу.

— А что, я могу предсказать, — вскинул кудлатую голову Лихов. — По чертам на руке. Я знаком с хиромантией. Погадать вам, Пал Палыч? Не надо?

— Мне, мне погадайте, Родион Аверьянович!..

— Нам, нам! — закричали девчонки.

— Кому именно?

— Да вот наша заведующая столовой интересуется…

— Ксения Михайловна? Ну, пожалуйста. — Он хорошо знал эту молодую дородную женщину, от которой недавно ушел ее непутевый мужик. — С полным моим удовольствием. — Родион Аверьянович кивнул членам президиума, больше опять же главному инженеру, и соскочил с клубной сцены, под шквальный шум зала пошел к вылупавшейся из пуховой шали в первом ряду — под шалью белая кофточка — Ксении Михайловне, принял в свои разлапые руки ее согнутую в кисти, как лебединая шея, белую ручку. — Ну что вам, дорогая, сказать? Что сказать?.. — повторил Лихов, будто бы пристально вглядываясь в испещренную черточками ладонь, а на самом деле пережидая, когда в помещении будет потише. — Поглумилась над вами, Ксения Михайловна, злодейка-судьба, ох поглумилась! Но всему бывает конец. Как ночь сменяется днем и зима летом, так невзгоды жизни сменяются счастьем. Черная полоса ваших испытаний проходит, впереди отчетливо виден блещущий небосвод. Что касается вашего обидчика, Ксения Михайловна, так не такой уж он непутевый, поскольку берется за ум… — При этом ворожей быстро взглядывал то на руку женщины, то на распахнутые двери в глубине зала. — И придет он еще, возвратится, попомните мое слово, Ксения Михайловна, поклонится в ножки. Никуда-никуда он не денется! Он, Ксения Михайловна, уже здесь!

Люди в зале, сперва робко, потом все увереннее, смелей, заоглядывались; повернула голову со всеми и Ксения Михайловна да и выдернула из рук гадальщика руку: там, в открытых дверях, стоял ее непутевый. Правда, что-то такое смекнул и быстренько скрылся за спинами толпившихся девушек и парней.

— Как в руку положил! — обронила сидевшая рядом с Ксенией Михайловной бабка.

А Лихов уже шел вдоль первого ряда неровно поставленных стульев и, потряхивая черным, с проседью чубом, принимал тянувшиеся к нему руки, вещал:

— …Выйдешь замуж, милая, в нонешнем году… если обнаружится, конечно, жених… Что ждет тебя, парень, в ближайшие месяцы? Дальняя дорога и казенный дом, пойдешь служить в армию по весеннему призыву. Устраивает?.. Тебя, дед, не интересует судьба, не протягиваешь руки?

— Почему, почему?.. — ворохнулся в дубленой овчине древний старик. — Даже очень, Аверьянович, занимает.

— Ах, Осип Макарович! — сделал вид, что только сейчас опознал его Лихов. — Все ж таки хочется знать, что ждет впереди?

— А как же! — Старик, покряхтев, поднялся, хотел расправить горб, да не удалось. — Интересно узнать, когда приберет, грешного, смерть. Вон кума давно прибрала, со мной тянет резину. Или сбилась со следа, никак не найдет: я, видишь ли, землячок, переехал из одного поселка в другой, к внуку. И не собирался петлять, чтобы как-нибудь уцелеть, а вот получилось. Но пора бы ей, пора найти грешного…

— Значит, очередь, Осип Макарович не дошла, есть на свете погрешнее тебя. Например, Пентюхов Матюха.

— Он, сказывают, опять здесь.

— Здесь. Отбыл срок за подлость свою и предательство и снова к нам тут прибился. Ты горючее охраняешь, он — леспромхозовский заброшенный пока что поселок. А уж я как директор наблюдаю за ним, голубчиком, вдруг сковырнется, оставит государственное добро без присмотра. Ну-ка, давай руку, Осип Макарович, погляжу, что тебе готовит судьба. — Родион Аверьянович, как мог, разгладил на своей широкой ладони желтую и сухую, как палый лист клена, старикову ладошку. — Да нет, ничего рокового в твоей ближайшей судьбе не предвидится, живешь и жить будешь. По сторожевой твоей службе, как показывает насечка под указательным пальцем, могут быть серьезные неприятности. Худо глядишь, Осип Макарович, за шоферами, лишнее они у тебя на бензоскладе берут. Иной ухарь наливает в баки сто литров, а расписывается за пятьдесят.

— Так и значится на руке?

— Как в бухгалтерском документе.

Притихший было в напряжении зал слегка тряхнуло от смеха.

— Чудно. Очень даже, Родион Аверьянович, чудно, И что делать… чтобы не протекало горючее?

— Заткнуть на вверенном складе лишние дырки.

— Так пальцем, что ли, заткнуть? Для всех дырок пальцев не хватит.

— Снимайте с Пал Палычем ватные брюки и садитесь гольем, закроете сообща.

— Гга-а-а! — аж ударило в потолок.

— Ладно, граждане!.. — Родион Аверьянович заскочил на сцену и поднял обе руки. — Ладно, лесорубы, посмеялись, и хватит. За дело! Теперь принять новые обязательства. Какие есть достижения по прошлому, закрепить, какие огрехи — исправить, а переходящее знамя… Пусть оно прирастет к нашему коллективу навек!

Уезжали директор леспромхоза и главный инженер, как и приехали, вместе; машиной правил сам Родион Аверьянович, пока пробирались по улицам и переулкам поселка, бросал ее из стороны в сторону между сугробами и валявшимися в снегу лиственничными хлыстами, где целыми, где порезанными на чурбаки; главный инженер, подняв воротник черненого полушубка и свободно развалившись на заднем сиденье, курил; сжег одну папиросу и полез в карман за другой, опять высек зажигалкой огонь. Синий табачный дым все клубился над головой самого курильщика, а когда выбрались из поселка и повернули на свою главную лесную дорогу, мотнулся тучей в передок, где лохматилась большая в заячьей шапке голова Лихова, что тот не удержался, с укором сказал:

— Ты что, главный инженер, куришь и куришь, молчишь и молчишь? Может, заболели зубы, норовишь успокоить? Цинга?..

— Нет.

— А то у нас тут бывает, маются люди, если не запасли на зиму черемши, а лука и чеснока по столовым и магазинам в обрез. Но теперь лучше снабжение. Веселее зажили люди. Активнее стали. Обратил внимание, сколько народу собралось в клуб? Старые и молодые пришли.

— Старые и молодые, — подтвердил Кузнецов.

— Работящие за небольшим исключением люди, старательные. Зарабатывают прилично. А одеваются? Как одеваются! Обратил тоже внимание?

— Да.

— А как я с ними толковал, слышал и видел? Понравилось?

— Нет.

— Что значит, нет? — Родион Аверьянович без надобности надавил педаль тормоза, что машина как бы запнулась. — Чем именно не понравился разговор?

— А чем он может понравиться?

— Ну-ка, ну-ка, дружок… — Машина пошла все медленней, как бы упираясь и царапая когтями дорогу, и стала, Лихов не спеша вылез из нее и распахнул заднюю дверку. — Вылазь! — И главный инженер, даже не спросив, что за причина, застегнул на себе полушубок и переступил узкий порог, угодил по щиколотки в снег. — Стой! Обратно! — И Кузнецов поднял ногу в ботиночке («Все же в ботиночке!»), не говоря ни слова, начал забираться под брезент кузова. — Чем же вам, ферт, не понравился разговор директора с работягами?

— Всем.

«Выходи!» — почудилось Лихову, крикнул он снова, но тотчас сообразил, что крик был внутренний, а это значит, не настоящий, и это порадовало его: новая глупость не совершена.

— Чем именно?

— Рисуетесь перед рабочими леса. И не только перед рабочими. Паясничаете и скоморошничаете. Вместо того чтобы говорить с народом по-деловому и требовать дела, — не спеша и не нажимая на басовое, проговорил Кузнецов.

— Ферт! Я же говорил, ферт!

Больше за всю дорогу они не перекинулись ни одним словом. Главный инженер, поколачивая ботинками по металлическому полу машины, курил; директор леспромхоза гнал вездеход, без конца сбивавшийся с переметенной дороги, чертыхался. «Видите ли, он не так разговаривает с народом! — весь клокотал он. — И кто ему говорит об этом? Да какой-то мальчишка, еще не нюхавший пороха самостоятельной работы в жизни! Сопляк!»

А «мальчишка» и после этого не стеснялся говорить то, что он думает. Был случай, назвал пожившего на земле человека удельным князем, язычником; о его лесном производстве выразился еще более определенно: организуется без особого мастерства и искусства, но старинке: «Эх, дубинушка, ухнем!»

Родион Аверьянович сам чувствовал, недостатки в его директорстве есть, без лишних слов на собраниях, без запарки и штурмовщины в лесу он не обходится, а технику насилует, и безбожно, когда восклицает: «В лес! Все, что крутится и вертится, в лес!» Но одно — чувствовать, даже понимать оплошность в своих действиях и поступках, другое, — чувствуя, понимая, как-то поправляться, — нелегко, ох, нелегко. Нелегко переносить, когда тебя тычут носом в твои недостатки, как слепого котенка или щенка. Тебя, Лихова, директора краснознаменного леспромхоза, передовика!.. И кто тычет?.. Родион Аверьянович сердился на молодого технорука, но сопляком и мальчишкой больше не называл. Старался понять человека, поставив на его место себя. Случалось, заводил разговоры с главным бухгалтером, с председателем рабочкома, не жаловался им, нет, но все-таки сетовал, что получаются у него с юным техноруком постоянные трения. Сослуживцы сочувственно кивали ему, а определенных суждений не высказывали, как видно, стеснялись. Они долгое время работали под началом удачливого директора, помогали ему и пользовались его расположением и помощью, им было непросто и нелегко перейти в какую-то новую веру, точно не зная, насколько она лучше привычного и надежного, поившего и кормившего их язычества.

«Слабаки, — думал Родион Аверьянович, — неспособные поднять своего голоса, слабаки! А вот главный инженер, даром что молод, не боится что-то сказать откровенно». Это возвышало его в глазах Лихова, он тянулся к тому.