Алевтина в ожидании гостя всю вторую половину дня — после школы — не выходила из дома, без конца заглядывая в окно, торопила события: вот подбежит, всхрапывая мотором, леспромхозовский вездеход, вот вывернутся из-за палисадника лохматые, как две овчарки, унты Алексея Васильевича. А гостя все не было; не приходил и хозяин; минуло время обеда, а потом и ужина… Родион Аверьянович заявился в одиннадцатом часу ночи, кургузым голичком обмел с валенок снег.

Уже перекипевшая в ожидании, Алевтина высунулась из кухонной двери, без особого беспокойства спросила:

— Не пошел?..

— Алексей Васильевич? А он не приехал. — Лихов прошелся еще голичком по валенкам, сметая уже не снег, а поблескивающие капельки влаги. — Были трое вместо него, вручили знамя и — до свиданья.

— А я-то хлопотала, ждала! — У Алевтины это вырвалось больше с облегчением, чем с досадой: не приехал — все-таки лучше, чем не зашел. — Наряжалась! — Выходя из кухни, она разняла концы укрывавшей ее черной, в ярких цветах шали, из-под шали полыхнула розовым пламенем шелковая кофточка. — Что ж, муженек, будем праздновать без гостей.

— Все-таки праздновать! А по какому случаю праздник?

— Ну если так вышло, готовились.

— Не велик же повод для празднества. — Устроив на вешалке бушлат, Родион Аверьянович вынул из кармана письмо, перед этим обнаруженное в почтовом ящике, и, разглаживая его, вынес на свет, протянул жене. — Читай, кажется, из Москвы.

— От Лени?!

— От кого больше, если из Москвы.

А обрадованная Алевтина уже не слушала его, разорвав конверт и вынув из него два тетрадочных листка, бежала быстрыми глазами по строчкам:

— «Дорогие мама и папа, шлем вам из столицы нашей родины…» Как всегда, первая у него «мама»!

— Да уж первая! — не стал возражать Лихов.

— «Сообщаем с Веруськой, что у нас родился сын, ваш внук…» Слышь, Родион, у нас с тобой внук! «Назвали Сергеем». Внук Сережа, Сереженька!.. Вот тебе, Родион, и повод. Уж это, будь уверен, повод для торжества. Отныне, Родион Аверьянович, ты не только муж и отец, но и дед. Дедушка Родион!

— А ты кто? Не бабушка Алевтина? Приглашай, бабушка Алевтина, раз у нас с тобой праздник, за стол.

— Приглашу еще, приглашу, дай дочитаю письмо. «Дорогой папа…» Так, так, так… «Дорогая мама, приезжай поводиться на первых порах, мы с Веруськой очень просим тебя и надеемся…» Так, так, так… «С приветом из Москвы Леонид, Вера, Сережа». Ведь что получается… Ведь придется, Родион, ехать. — Говоря это, Алевтина сдернула с себя шаль, поискала что-то глазами.

— Подать шубу? — спросил Родион Аверьянович и повернулся к вешалке, протянул к ней обе руки. — Сразу поедешь?.. Или сначала поужинаешь?.. Покормишь своего старика… раз что-то готовила? Он, старик твой, еще не обедал сегодня.

Алевтина черкнула его алмазной крошкой сощуренных глаз.

— Старик!..

— Раз дед, кто же больше, старик.

Ужинали дед с бабкой не на кухне, как обычно, а в большой зальной комнате, к ночи немного охолодавшей, сидели друг против друга за раздвижным столом, застланным белой скатертью, и не без волнения говорили о появившемся внуке, сразу влившем в их семейную жизнь свежую живую струю. А застоялась их жизнь, сделалась немного грустней со смертью Николаевны полгода назад, они, сын и невестка, тогда почувствовали себя одинокими и вдруг постаревшими. И вот ощущение этой свежести и нужности, еще большей нужности на земле. Не виданный ими Сергей, семи дней от роду, уже требовал к себе пристального внимания и звал их срочно в Москву. Быстро выявились и другие немаловажные обязанности деда и бабки; да и возникли вопросы, как им в сложившихся обстоятельствах вести себя. Например, Алевтина перед тем как выйти к столу сняла шелковую розовую кофточку, надела бумазейную кофту навыпуск, коричневую, в белых цветочках. Родион осуждающе покачал головой.

— Чудишь, супруга, чудишь! Розовое тебе более шло, и ты выглядела в нем интересней.

— Я знаю. Да вдруг втемяшилось в голову: неудобно для бабушки, даже кощунственно.

— Еще скажешь, преступно. Что делает с бабкой недельный внучонок! С расстояния в три тысячи километров! И что еще сделает, когда подрастет!

Родион Аверьянович мог бы признаться, что и над ним новорожденный москвич начал вытворять: перестала пухнуть и гудеть голова, а все сегодняшние волнения и обиды показались мелочными и надуманными. И не было, не было в леспромхозе никаких иных представителей области, был сам Алексей Васильевич, первый секретарь, вручая переходящее знамя, говорил: «Ты заслужил его, Родион Аверьянович, честной работой. Я за тобой, за такими, как ты, как за каменной стеной». И не было ни с кем разговора о главном инженере, новом или старом, старого он не хаял, а нового не просил. Зачем он нужен в Кипрейной? Чтобы приехал и мешал действовать ему, Лихову? Исключено!

На другой день Родион Аверьянович опять с раннего утра носился по участкам, где на машине, где верхом на коне; все вчерашнее неприятное было напрочь забыто, а вот о письме из Москвы он вспоминал часто: паренек появился там, внук! Сколько ни петлял Ленька, кандидат, а потом и доктор наук, как ни уклонялся от обязанностей перед природой, копаясь в атомах и молекулах, а прошлым летом женился, не прожил с Верочкой и семи месяцев — уже сын. И как она досрочно управилась, Верочка? Соболюшке и той надо девять месяцев. Вот Алевтина поедет, узнает подробности и черкнет.

Алевтина уехала бы немедленно, хитрость невелика: сорок минут до поезда, двое с половиной суток поездом и — Москва, надо было как-то отпроситься с работы, кроме того, приготовить подарки, а это значит, и купить что-то, и что-то связать или сшить. Да и по дому нужно было как-то распорядиться, пригласить какую-то старушонку, чтобы топила печи и убирала в квартире; пообедать Родион может и в столовой, а скипятить чай утром и вечером не поленится сам. Отъезд назначила на четверг, в послеобеденный час, чтобы успеть к вечернему поезду. Так и условились с мужем.

В четверг перед обедом Родион Аверьянович заторопился из конторы, прибрал на столе, стал закрывать сейф, — в кабинет несмело вошла секретарша.

— К вам, Родион Аверьянович, новенький… С вещами.

— С какими такими вещами и что за новенький?

— С назначением из комбината, главный инженер Юрий Иванович Кузнецов.

— Вот как! — Лихов встал за столом, бросил к чернильному прибору ключи, они дзинькнули о стекло. Все же послали! Все-таки что-то затеяно, не зря он тогда психанул! Да и теперь чувствовал, нервишки начинали ходить, то в пот бросало, то в краску, хорошо, что секретарша не глядела в лицо, стояла потупясь. Казалось, не меньше его переживала и она. — Ну что же, — с вызовом сказал он, — проси!

Все в нем, Лихове, в этот момент было напряжено, более — напружинено: мускулы ног и мускулы рук, губы, ноздри, глаза; и все это, когда главный появился в открытых дверях, разом ослабло. Родион Аверьянович чуть не расхохотался над своими странными превращениями. К нему шел, осторожно ступая по ковровой дорожке, белокурый молодой человек лет двадцати двух, — парнишка! У него и усы еще явно ни разу не бриты, над верхней губой вился золотистый пушок. Пиджачишко узкий, в обтяжку, брюки со стрелкой, ботиночки… Это зимой-то в ботиночках на Чулыме, в тайге! Аккуратно одетый, с ангельским личиком, — ну, какой он, к черту, лесник, тем более его, Лихова, конкурент!

— Вы что же, уважаемый, не позвонили со станции? Я прислал бы машину.

— Да так как-то. Подвернулся ваш лесовоз с просторной кабиной, попросился и сел.

— Теперь уже «наш» лесовоз.

— Да, теперь уже наш. Здравствуйте. Кузнецов.

Назвался и Лихов, принимая протянутую через стол руку; она была маленькой, в голубых жилках; он нарочно придержал ее в своей лапистой, взвешивая: легкая, женская. А вот голос главного инженера был густо настоянный бог знает на чем, грудной и объемный; Лихову показалось удивительным, что такой сильный голос держался в невзрачном, хотя и прилизанном теле; а вот на тебе, держался и даже… даже пугал, вот голос немного пугал, во всяком случае настораживал. — С семьей, главный инженер, или покуда один?

— Вы находите, что я не только окончил лесотехнический институт и получил назначение по службе, — он выложил перед директором леспромхоза свои документы, — но и успел по ходу дела жениться?

Лихов оставил без внимания его документы.

— Кто вас знает, нынешних молодых. Нынче все вы молодые да ранние.

— Холост. Потому на отдельную квартиру в леспромхозе не претендую, достаточно комнаты.

— А у нас есть и квартиры. Найдутся.

— Претендую на холостяцкую комнату. Питаться намерен в столовой. Кстати, — Кузнецов взглянул на стенные часы, они показывали без десяти два, — я успею еще пообедать?

— А мы пойдем ко мне, пообедаем у меня. Там и познакомимся ближе. Ведь работать-то, — Родион Аверьянович дружески подмигнул стоявшему перед ним навытяжку юноше, — работать-то вместе придется. Под открытым небом, в тайге! Уже завтра! Сегодня у меня такой день, отправляю жинку в Москву, она едет к невестке и сыну водиться с новорожденным внучонком. Вот через час-два, — он тоже взглянул на стенные часы, на ползущую по десятке минутную стрелку, — часика через полтора надо катить к поезду. Позвонили бы со станции железной дороги, сообщили о себе, я бы приехал с женой, ее там оставил, вас захватил. Но раз вы уже здесь, а я еще не уехал, есть возможность вместе пообедать, Идемте, главный инженер Кузнецов, ко мне.

— Идемте, — легко согласился тот.

Они угодили к самому спеху: стол, правда, не в большой комнате, а на кухне, был накрыт, расставлены и разложены, правда, на двоих миски и ложки, Алевтина суетилась у плиты, поднимала и опускала крышку над парившей кастрюлей; одета она была не как всегда, не в халат, а в серое дорожное платье, и на ногах ее были не тапочки, а меховые ботинки. Родион Аверьянович представил ей гостя, и она, поклонившись ему, быстро изменила декорацию на столе, добавила еще один прибор, а к двум кухонным табуреткам подставила третью. Мужчины еще потолкались в коридоре, меж приготовленными в дорогу чемоданами и узлами, и пошли мыть руки и садиться за стол.

Новый главный инженер и в гостях оказался человеком юношески покладистым, не строптивым.

— Озябли маленько в дороге, главный инженер? — спросил Родион Аверьянович.

— Маленько озяб. Ноги.

— Ноги необходимо держать в тепле. Завтра выдадим валенки. Полушубок и валенки. А пока… — не вставая с табуретки, Лихов покопался в нижнем отделении буфета и достал ранее уже раскупоренную и початую бутылку «Московской», поставил на стол, с верхней полки буфета достал две рюмки. — Выпьем, что ли, главный инженер, по одной?

— Выпьем.

— Вам, чтобы скорее согреться, мне, поскольку я еду на станцию, запастись в дорогу теплом… Супруга, между прочим, никаких согреваний не признает и по-своему тоже права.

Согласно выпили и по второй рюмке, за дружбу в работе и взаимопонимание. Налить третью Кузнецов не дал, положив на свою рюмку тонкий пластик ладони.

— По последней, главный инженер. По решительной…

— Нет!

И снова Родион Аверьянович отметил про себя, что голос главного инженера сильный, грудной, и это опять насторожило его, правда, на короткое время: подбегая к калитке, застрекотал вездеход.

— За вами? — спросил гость.

— За мной. Но ничего, дорогой, ничего, кушайте, машина и машинист подождут, как и пассажиры.

Но они все равно торопились, и с обедом и потом с одеванием. Главный инженер помог Лиховым вынести вещи и попрощался с ними. Родион Аверьянович захлопнул за собой переднюю дверку. Дорогой поторапливал шофера Царапкина, боясь, как бы не опоздать. И не напрасно спешил, поезд к прибытию их уже стоял наготове. Муж и жена (дед и бабка!) даже как следует не простились; вагоны заскрипели обмерзшим железом и поползли.

Потом Родион Аверьянович стоял один на опустевшем перроне, провожал удаляющиеся в ночную темень стуки колес. Он первый раз в жизни провожал в дальний путь Алевтину, всегда было, она провожала его, и только теперь по-настоящему ощутил, как это грустно оставаться вот так одному. И грустно, и тревожно. Вспомнился вновь назначенный инженер, и в ушах отчетливо прозвучало его басовитое и объемное: «Нет!» Но пусть, пусть он не хвастается своим басом и не грозит им, это только на сцене Дома культуры важно иметь голос, в лесу голосом не возьмешь!