В конторе леспромхоза Родион Аверьянович появился на час раньше обычного, еще затемно, когда обмерзшие окна его кабинета только наливались чернильной синевой неповоротливого рассвета, и сразу принялся звонить. Первым делом разбудил комендантшу, приказал, чтобы она подготовила срочно гостиницу. И комендантша, конечно, стоявшая у телефона босиком и в исподнем, ответила по-военному: «Есть!» — и пока он, Лихов, отдавал другие распоряжения другим подчиненным, конечно, сходила и освободила люкс. А приказывал Родион Аверьянович, во-вторых, водителю вездехода Царапкину, чтобы тот побыстрее чаевничал, отправлялся в гараж и готовил вездеход, поедут на станцию.

— Да повесь запасное колесо! — кричал Лихов в телефонную трубку. — Вдруг происшествие на дороге, ты же не можешь без происшествий, а будет запасное колесо, все легче при случае, короче, загар. Да протри там сиденье, Царапкин! И почисти ветровое стекло, чтобы видел дорогу и пассажир!

После многих звонков вновь вызвал комендантшу:

— Ну что, сделала? Теперь поставь в люксе цветы, Цветы не цветы, пахучие ветки, багульник или кедр, чтобы, понимаешь ты, колорит. Говорю, колорит! Прибывает такой гость, без особых претензий к жилью, равно к еде, но любит характерное местное, в особенности природное — колорит. Вот ты и развернись, покажи: чем богаты, тем и рады. Да графин со стаканом все же поставь, ежели нету. Стакан есть, а графин сломан? Ну, прояви инициативу, достань.

Родион Аверьянович посидел за столом, размышляя, куда еще позвонить. По участкам и лесопунктам? Так вряд ли Алексей Васильевич поедет в глубинку, он все-таки не чиновник «Северлеса», а секретарь обкома партии, первый, не столько у него свободного времени, чтобы кланяться каждой сосне, да и бывал в причулымских лесах, знает здешнюю обстановку, так что вручит переходящее знамя на центральной усадьбе и тем же часом обратно — другие дела. А может быть, и так подумал Родион Аверьянович, первый секретарь останется на денек, чтобы заглянуть в какие-то лесосеки, обновить впечатления; тогда придется послать впереди него человека, чтоб подготовил людей. Председателя рабочкома послать, он по этой части мастак.

И широкая, в черном волосе рука Лихова зацепилась снова за телефон и облапила его по-домашнему, по-простецки; а удержаться все-таки не могла, свалилась на стол: пока можно повременить, ведь не приехал еще дорогой гость. Вот сказать Алевтине, чтобы она подготовилась, надо, потому что вдруг Алексей Васильевич согласится, как бывало, переночевать не в гостинице. И прийти к директору на обед не откажется, может, и на этот раз.

Родион Аверьянович забежал домой, чтобы перекусить (уходил в контору без завтрака) и сделать наказы жене, и только начал говорить, допивая первый и последний стакан чаю, что к обеду вернется с гостем, Алексеем Васильевичем, Алевтина уже все поняла, захлопотала на кухне, переставляя пока что бесцельно кастрюли.

— Не знаю, что лучше приготовить на обед, мясное или рыбное.

— А что у тебя есть?

— Кое-что есть. Да вот сейчас увидишь… — Она накинула на себя полушалок и выбежала из дома, чтобы захватить кое-что из хранившегося в кладовке, на холоду. Она привыкла в последние годы встречать большое начальство, наезжавшее в леспромхоз, и всегда имела что-то в запасе. Алексей Васильевич был самый желанный ее гость. Он приезжал обычно зимой, входя в дом, широко распахивал дверь, басовито приветствовал молодую хозяйку (почему-то он всегда называл ее молодой), рывком стряхивал с плеч пеструю, собачьего меха, доху, срывал с ног унты, тоже собачьи, лохматые, и просил домашние тапочки, выбирал из Родионовых, которые попросторней, и потом ходил, большой, большими шагами, по ковровым дорожкам, расхваливал лесной хвойный воздух и тепло деревянного дома, натопленного дровами; за обедом хвалил пельмени домашнего приготовления и ягодные, черничные, клюквенные, брусничные, кисели супруги директора и ел аппетитно и много. И это тоже нравилось Алевтине. Уезжал один гость, она поджидала другого. В школе с ребятишками, дома с соседями и гостями, каждый день в заботах и хлопотах, так и шла жизнь.

С холода прибежала бегом, шумно дыша, положила на стол два целлофановых заиндевелых пакета; из одного вынула кусок красноватого мяса с пупырчатой кожицей.

— Это глухарь. Помнишь, тогда подстрелил, ездили вместе в район? Можно сварить или зажарить. А можно что-то стерляжье… — Из второго пакета выскользнули на стол две закованные в латы да еще и посеребренные (в ледяной корочке) рыбины.

— Ну и пускай в дело рыбу и мясо, на первое и второе. Да что я тебя начинаю учить! — упрекнул себя Родион Аверьянович, уже облачась в просторный бушлат. — Ты ж хозяйка, наша кормилица, — подмигнул он ей, — ты сама все знаешь. А мне надо идти, вон за мной машина пришла. — Он разнял полотнища тюля и уткнулся седеющим чубом в окно, прислушался к стрекотанию мотора, пригляделся к стоявшему вездеходу, к его задку: есть ли там запасное колесо, — есть!

С рассветом ехали по широкой и гладко накатанной, будто остекленной, дороге. На прямых водитель Царапкин так гнал вездеход, что за стенками свистело и выло; он и на поворотах, подъемах и спусках не сбавлял бы особенно скорости, да Родион Аверьянович накрывал рукой его лежавшую на баранке руку, требовал призадержать прыть: и без спешки успеют. Главное же, сегодняшняя быстрая езда мешала ему думать. А думал он как раз об Алексее Васильевиче, давней с ним встрече в здешних лесах. Это было еще при Захарове. Секретарь обкома, тогда еще не первый, увидел на его, лиховском, мехлесопункте образцовый порядок и как бы между прочим сказал: «Быть тебе, Родион Аверьянович, хозяином всего леспромхоза!» А через несколько дней его уже вызывали в комбинат, он получал назначение на место уходившего на заслуженный отдых Захарова. Вышло так, как Иван Иванович загадывал и хотел. Алексей Васильевич поздней поддерживал выдвиженца, помогал и словом и делом. Бывало, приедет, огромный, в дохе и унтах, обнимет за плечи: «Да ты ж у меня, Родион Аверьянович, надежда и слава! Миллион кубометров леса даешь — это же только представить! А лес для нашей области самое главное. Да я за такими, как ты, будто за каменной стеной!»

И теперь нужен лес, но не просто лес, кое-как срубленный и сплавленный по Чулыму, а лес, взятый из тайги с умом и сноровкой, по елико возможно дешевой цене. А это легко не давалось. Помогало начальство, Алексей Васильевич тоже. Он пособил оснастить леспромхоз передовой техникой; даже школу-десятилетку помог выстроить быстро, в одно лето. И чтобы за все доброе не встретить его на станции железной дороги, как самого желанного гостя? Да он, Лихов, все сделает по его указанию на производстве… И все же, все же направит кого-то вперед — председателя рабочкома! — чтобы подготовить людей… Ну, на всякий случай пожарный, чтоб не ударить лицом в грязь из-за какого-нибудь шалопая или мозгляка.

Порасступались перед машиной клочкастые, редкие сосняки, где рубленые недавно и с пятого на десятое, потому что по преимуществу молодые, где взятые лесниками давненько и успевшие вырасти заново, загустеть, помелькал по затонувшим в сугробах обочинам заиндевелый кустарник, и спереди хлынул свет поля и неба, по-предвесеннему голубой; начинались совхозные пашни, плотно затканные чешуйчатым снегом; вдалеке четко обозначилась серая рябь тесовых и шиферных крыш районного центра и станции железной дороги.

Поезд приходил вовремя, он, казалось, постукивал где-то на подступах к станции, и Лихов проскользнул через калитку на перрон. И удивился немало: других встречающих не было. Даже из райкома не пришли. И сколько ни удивлял Лихова пустой и по-провинциальному задичалый перрон, он ждал встречи с Алексеем Васильевичем, надеялся: поезд, сбавляя ход, подойдет, вагон номер пять (в радиограмме указывался вагон номер пять) остановится против здания вокзала, и в открытых дверях, занимая весь их проем, появится Алексей Васильевич, конечно, во всем меховом. Когда спустится по ступенькам подножки, в тамбуре покажется еще один человек, с зачехленным знаменем. Уже было такое однажды, года четыре назад.

Но вот запыхавшийся локомотив, отдуваясь парами, проплыл мимо, поравнялся с Родионом Аверьяновичем сине-голубой пятый вагон, распахнулась дверь, а грузного человека в меховой одежде не было, по ступенькам спускались одни женщины, и наконец молодой человек среднего роста, во всем темном; вот он — точно! — держал древко зачехленного знамени в руках. Спустившись на перрон, он подошел к Лихову и назвался, такой-то, инструктор обкома, с ним представительницы комбината и облпрофсовета, прибыли с почетной миссией…

— А самого Алексея Васильевича, значит, не будет? — разочарованно спросил Родион Аверьянович.

— Нет.

— Он, может, куда-то уехал? На совещание в Москву?

— Да нет, дома. Дела, — слегка шевельнулись помеченные черным тонкие брови инструктора. И губы у него были тонкие, отчего лицо выглядело строгим. Чем-то походили на него — да тоже строгостью! — и две женщины, поставившие чемоданчики на снег. — Так что здесь поручено нам.

— Ну что же, поедем.

— Поедем. — И тонкогубый и тонкобровый шагнул первым к деревянному зданию вокзала.

И то, что приехал не сам Алексей Васильевич, а этот молодой человек, как-то узнавший его, директора леспромхоза, и то, что он пошел от поезда первым, Лихову показалось не случайным. Всю обратную дорогу он молчал, если спрашивали его о чем-то, отвечал коротко, если обращали внимание на что-то происходившее на дороге (раз вспугнули зайчишку, он урезал впереди вездехода), только согласно кивал. Он все пытался понять, что же такое произошло?

Представители области отдохнули полчасика в гостинице и проехались по участкам двух ближайших мехлесопунктов, поинтересовались валкой и вывозкой леса, ничего критического не высказали. Вечером состоялось собрание коллектива, инструктор вручил под аплодисменты переходящее Красное знамя и произнес хвалебную речь; повеселевший на миру директор леспромхоза принял знамя и под аплодисменты ответил на приветствие. И опять же, ничего необычного.

После собрания гости из области заторопились обратно и попросили машину. Лихов не стал их удерживать. Он поманил к себе маячившего в пестрой толпе и всегда готового к услугам Царапкина и, когда тот подскочил, локти в бока, приказал ему:

— Вот товарищи, отвезешь их обратно на станцию.

— Спасибо, — не дал что-то сказать водителю машины тонкогубый и тонкобровый, может, опасаясь отказа: была ночь, мело снег, и протянул Лихову руку. — Спасибо за привет, за содействие в выполнении наших скромных обязанностей. Между прочим, товарищ директор, вы говорили когда-то Алексею Васильевичу, что вам нужен более опытный главный инженер…

— Ну, говорил, нужен, — еще не сообразив, что к чему, но опять настораживаясь, сказал Родион Аверьянович. — А что?

— Алексей Васильевич велел передать, что он окажет содействие. И мы при надобности напомним ему. А засим до свидания.

— Засим, — ответил Лихов машинально. А когда гости вышли из клуба, подумал: «Засим?..» Какое-то паршивое слово. Как лишай на стволе елки. Никогда в жизни он не произносил этого, поди, не русского слова «засим». Хотел сплюнуть его, как застрявший в горле харчок, да некуда было плевать, обступили свои, леспромхозовские. Еще покантовал в мозгу злополучное «засим», испытывая его на несвежесть, и почувствовал, осенило: дело не только и не столько в слове «засим», дело в словах о главном инженере, которого обещают. И они убедились, что нужен! А это камешек в директорский огород. Ведь ежели говорят, что нужен новый главный инженер, плох старый, то, значит, не ахти как хорош и директор.

И хотя Лихов когда-то сам просил — это точно, — чтобы к нему послали нового главного, с образованием, теперь он даже в обещании послать усматривал что-то для себя обидное, оскорбительное. Подозрения и подозрения! Они застилали мутью глаза, все путали в голове. Чтобы немного рассеяться, Родион Аверьянович остался посмотреть кинокартину. И зря оставался, голова еще пуще распухла от навязчивых мыслей, а что происходило тем временем на экране, он толком не видел, не разбирал.