На прием дел хватило одного вечера, в понедельник утром Родион Лихов шел на работу.

Поселок уже проснулся и скрипел калитками и воротами, бренчал ведрами у колодцев; дружно топились печи — над тесовыми крышами пятистенников стояли дымы, верхушки их клонились в одну сторону, с юга на север; по соседней улице гнали на пастбище скот, мычали коровы, и блеяли овцы, над разросшимися тополями и березами вскипала бурая пыль; и пахло с той стороны поднятой пылью, навозом и дымом сосновых и березовых дров — сугубо деревенские запахи, хотя и в рабочем поселке. Так же пахло и до войны; и тогда, уходя на пастбище и возвращаясь с него, ревела скотина, бренчали ведра у колодцев. Все, как раньше, как когда-то давно.

Контора мехлесопункта размещалась все в том же сложенном из бруса бараке, он был выстроен при нем, Лихове. Только он, этот брусчатый барак на фундаменте из булыжника, как бы врос в землю, горб крыши посередине прогнулся; с трех сторон здание плотно обступили разросшиеся деревья. Перед входом в контору стоял кедр. Он не очень-то повзрослел, и Родион сразу узнал его, вспомнил, сам же когда-то сажал. Да и кедр, было похоже, узнал возвратившегося хозяина, колыхнулся под налетевшим ветерком и прошуршал хвоей; Родион, показалось ему, расслышал: «Сколько лет, сколько зим!»

Контора была не заперта, Лихов забежал в нее и сразу же вышел, через другую дверь, в обнесенный горбылем двор. Там бродил вороной меринок, единственное, принятое по акту, личное средство передвижения начальника лесопункта. Только неизвестно, поен ли, кормлен ли конь, скорее голодный, раз ходит по двору и выглядывает, что ему сощипнуть. Родион подумал, что он покормит конька на какой-нибудь остановке, и пошел искать уздечку, хомут и дугу. Потом запряг меринка, оказавшегося смирным, покладистым, в стоявший под навесом ходок, тоже персональный, начальничий, как гласил тот же приемо-сдаточный акт.

Когда выбрались со двора и поехали серединой улицы, сзади кто-то не один раз окликнул. Родион натянул вожжи и призадержал конька. От конторы, пыля сапогами, бежал древний старик с чахоточной бороденкой, во всем темном, поношенном, напоминавший какого-то книжного или киношного деда. Пришлось остановить лошадь и подождать.

— Это вы, Родион Аверьянович? — спросил для верности старец и, приглядевшись, дважды выдохнул: — Вы, вы! — И досадливо хлопнул себя по коленям. — Я ведь слышал, возвернулись из дальних краев, знал, еще со вчерашнего, появитесь на старом месте, насиженном, ожидал с ранней рани, а, так вышло, прозевал. Прозевал! Видишь ли, Аверьянович, с кумом беда, захворал смертно, пришлось сбегать к нему, отнести рыбки наловленной… Да ты узнаешь ли меня, Родион? — спросил дед, видя, что тот долго рассматривает его.

— Узнаю, Осип Макарович, узнаю, — остановил его Лихов. — Присаживайтесь с той стороны тележки, поедем, дорогой доскажете о себе и о куме, что у того за болезнь.

— Так контора, Аверьянович…

— Сгорит без вас тут контора? Не сгорит! Что за хворь у кума, скажите?

— Сам рак, определили врачи. — Осип Макарович подошел со свободной стороны к ходку и ухватился за боковину из круглой и гладкой березины. — Определили и сказали дочке его, самому-то не говорят, чтобы, стало быть, не расстраивать. А какое еще человеку расстройство, если он полгода расстроенный, ест поедом его рак. Не руки и ноги отъедает по очереди, а жрет середину, начал с легких, перескочил на печенку, схватился за горло. На той неделе еще разговаривал кум, а в понедельник, будь он проклятым, рак, лишился дара речи, во вторник — и зрения. Сегодня прихожу с рыбой, а кум уже без сознания. Вам надо ехать, Родион Аверьянович? — спохватился старик.

— Да, на плотбище…

— Ну, ну, не задерживаю, сажусь.

Вороной тронулся мелкой рысцой.

— И откуда, Родион Аверьянович, эти страшные раки? Саркомы всякие, если человек много ходил по воде? Еще зловредней — инфаркты, сражают людей одним махом и наповал. Да отцы наши и деды про нынешние болезни слыхом не слыхивали. Откуда взялись?

— А они были и тогда, не разбирались в них люди. Человек погибал, не зная, отчего.

— И то верно. Папаша ваш, помнится, умирал, а отчего умирал, ни он, ни другие не знали. И не такой старый был, как я или кум. Хотя, правда, с возу упал… Сам-то на здоровье не обижаешься?

— Пока нет.

— Ну и слава те господи. Не убитый, не раненый — тоже великое твое счастье. Возвернулся на старое место, наводи тут порядок, шуруй. Иван Степанович последнее время, сказать, отпускал вожжи. Так что с него взять? Постарел. Тоже постарел. Многие из нас постарели, пора на покой. А пока могли, действовали, тот же Иван Степанович, столько леса, взглянуть, повалили и сплавили!

— И все равно кругом лес!

— Лес. Потому что уронили сосну, а возле комля целый выводок махоньких сосен — новое поколение. Так и в человеческом мире, одни старятся, другие — во множестве — зарождаются и растут. Есть которые и из старых долго стоят. Как я. И вот держат старого человека на службе. Наверно, думают, легкая служба, так мне, сторожу, хорошо. А чего мне больно хорошего сидеть без дела в конторе? И разобраться, чего тут сидеть? Уж взял с конного двора лошаденку, покормить, почистить и заодно маленько размяться. Так заберут снова туда. Уж если ты, Аверьянович, как-то заступишься, дашь дыхнуть еще человеку. А то умру от безделья, право слово, умру.

— Так может быть, Осип Макарович… — За поселком дорог было две, одна тянулась луговым берегом Чулыма, огибая штабеля леса, явно отощавшие за летнее время, другая спускалась на песок, к тесовым времянкам возле воды, к толпившимся возле одной из времянок сплотщикам. Что еще у них за собрание? Родион повернул коня на песок. — Может быть, Осип Макарович, упразднить вашу должность при конторе мехлесопункта?

— И я говорил не раз то же. Рабочком наш ответил: «Нельзя. Есть штатная единица, нельзя».

— А если насмелиться да через «нельзя»?..

— Можно. Если найдется что-то другое, более подходящее старику. Чтобы дело, а не безделье. Я бездельничать не желаю. Сидеть дома, проедать пенсию тоже не больно охота, раз держусь на ногах. И что я, не понимаю задачи? Я не басурман какой-то, чтобы не понимать языка, не какой-нибудь Пентюхов. Между прочим, сказывают в поселке, он продался в войну немцам-фашистам. Вот шкура! Поди, и теперь где-нибудь лиходействует?

— Не знаю.

— Да это ж великий хитрец. Скользкий, вроде налима. Где-нибудь затаился, живет, помаленьку вредит. Может, под другой фамилией живет, подмаскировался бородкой. Но точно знаю, на этом свете, а не на том!

— Остановим-ка, Осип Макарович, лошадь, послушаем, что они там говорят. — Родион осадил меринка, конь едва не вылез из хомута и шлеи.

В бригаде сплавщиков было собрание, люди сидели кто на скамейках и стульях, вынесенных под открытое небо из бригадной времянки, кто на валявшихся тесинах и бревнах, облокотясь на колени; кто полулежал на сухом, перемешанном с опилками и щепой, пыльном песке. Мужчина в летах, с рыжеватыми растопыренными усами, председательствовал, стоя за вынесенным тоже из помещения столом, молодая женщина в брезентовой куртке и цветастой косынке писала протокол, сидя под локтем председателя. Сиплоголосый оратор, терзая без того скомканную кепчонку, говорил, что в их коллективе завелся отъявленный бракодел.

— Настоящий вредитель! — рванул он кепчонку обеими руками.

— Так уж и настоящий, отъявленный! — кто-то обронил с недоверием.

— А забыли, что он тогда сделал с конем? Недоглядел на дежурстве, раскатились бревна, подбил животному ноги. Напакостил один он, а отвечать пришлось всей бригаде. Теперь продолжение того: спалил будку, где стояла лебедка. Да и лебедку в огне повредило. И нам на него любоваться?

— Да гнать! — Это выкрикнул новый оратор, здоровенный детина с выгоревшими на солнце волосами. Он давно стоял наготове и вот дождался, его очередь говорить подошла. — Гнать с треском! — Ему шептали с обоих боков, дергая за рубаху, мол, начальник новый подъехал, он отбивался локтями. — Что мне начальник! Новый или старый, с дырами! У меня своя голова на плечах. И я не хочу отвечать за чьи-то грехи, тем более матерьяльно. Фигушки! — И он сложил в горсть четыре пальца правой руки, пятый пропустил между ними посередине, показал их смущенному пареньку, сидевшему на передней скамье одиночно. — Вот она, хошь?

— Да что с ним панькаться, шизофреником! — закричали в два голоса с бревен. — Что ждать еще? Гнать!

— Так уж и гнать!..

— Натерпелись с ротозеем, довольно! Предлагаю голосовать.

Растопыренные усы председателя выстлались по-котовски, обнажив редкие хищные зубы:

— Верно! Начинаем голосование. Кто за то, чтобы…

— Погодите-ка! — остановил его Родион, заставив всех оглянуться, и пошел к столу между скамейками. — Я думаю, вы спешите с голосованием. Вообще, с решением вопроса. «Выгнать!», «Вычистить!» — это же проще всего. А вот разобраться детально…

— Было, уже разбирались!

— Верно! — подтвердил председатель. — Кто за то, чтобы…

— Не-эт! — вырвалось у Родиона раскатисто и, он сам почувствовал, строго, люди сразу примолкли, слышался только шепоток Осипа Макаровича, нырявшего между скамейками: «Это вам не Иван Степанович, это же Родион Лихов, герой!» — «Кто за то, чтобы…» отменяется. — Он видел, как настроены люди, упусти еще долю секунды, и проголосуют, изгонят парнишку, явно ротозея, не более того. Изгонят, без работы он не останется, может потерять веру в людей. — Голосование ничего не покажет, его сегодня не будет! Нашли тоже вредителя!

— Вредитель делу бригады! А кроме того, ему следует пришить прошлогодний прогул.

— А если я вам пришью сегодняшний коллективный прогул? Митингуете-то в рабочее время. — Родион отогнул рукав куртки, посмотрел на часы. — Уже тридцать минут. Каково? Или: что вам начальник, новый или старый, с дырами?

И люди, заметил он, потекли, обгоняя друг дружку. Скоро на собрании остались председатель, он же бригадир, мужчина с растопыренными усами, и секретарша, учетчица. И еще был виновник происшествия, теперь притулившийся к бревенчатой стенке обогревалки.

— В обеденный перерыв подойдешь в контору, — наказал ему Лихов. — Поговорим. — И уже Осипу Макаровичу: — Поехали. Тут у них пусть утрясется немного без нас.

— Пусть, пусть! — покивал согласно старик и сел в бричку. Поехали. — Как ты их, Аверьянович, ловко! Так и надо нахалам. Ишь привыкли базланить да раскуривать из одного кошеля. Приехали за длинным рублем, приспособились хапать, парнишку из сирот чуть ли не заклевали. Ты их, Родион Аверьянович, хорошо урезонил, пусть знают, как обижать малолеток али там стариков.

Родион тоже думал, что он правильно поступил. Сильного работника он при надобности поддержит, а слабого, пусть и виновного, просто так в обиду не даст. Сам себя, не рисуясь, не скромничая, он считал сильным. И сил его с годами, чувствовал, прибавлялось. Сил, твердости, смелости, хорошего настроения, здоровья. Вот едут по дернистому берегу — в лицо холодный и сырой ветер, а хоть сколько-нибудь он раздражает его или пугает? Наоборот, полнит чем-то живительным грудь. Бьет в глаза встречное солнце, и летит навстречу Чулым, напирает громадой воды, а сердцу любо, и телу легко. Будет в жизни не такое, застанет где-нибудь на дороге пурга, и облапит когтистая стужа, а злые люди подставят подножку, — все стерпит, споткнется и упадет, но поднимется и снова пошел.

Конечно, подкрадется старость, и он перед нею, может быть, как Захаров, смутится или опустит вожжи, как Иван Степанович, или еще переменится как-то, но то будет в простительной старости, и то будет иная и еще не завтрашняя его жизнь.