Директор леспромхоза Иван Иванович Захаров за годы и годы жизни в тайге осунулся, постарел, наблюдая за ним со стороны, пока тот разговаривал с обступившими его за столом лесорубами, Родион мог отметить, что и плечи Захарова, когда-то развернутые, теперь норовили опасть и сойтись чуть ли не на груди, и темные, некогда сросшиеся над переносицей брови разошлись, меж ними пролегла вертикальная складка. Все это для Родиона было очень приметно, он не виделся с Захаровым с сорок первого года, когда уезжал с партией добровольцев на фронт; после войны гостил у тестя в Кипрейной, перед тем как забрать семью, — Ивана Ивановича не было дома, он ездил на какое-то совещание в Москву.

Но вот фокус: проводив по одному, по двое посетителей, Иван Иванович встал, развернул плечи, оправляя на себе гимнастерку (он, как и раньше, ходил в гимнастерке защитного цвета), вскинул брови, дал им сойтись и сделался на какое-то время прежним Захаровым, помолодел.

— Ну, здравствуй, Родион Аверьянович! Тогда появился тут у нас и показал хвост, теперь, надеюсь, приехал не в гости. — Они пошли друг другу навстречу и обнялись. — Потянуло обратно в Сибирь?

— И это, Иван Иванович…

— А еще что? Что еще?

— Долго рассказывать, в другой раз.

— Нет уж, батенька мой, начал, так доводи до конца. Кстати, где остановился, у тестя и тещи? На учет в райкоме партии встал? Подтвердили там, что направляешься в леспромхоз?

— Подтвердили.

— Рассказывай, что там было еще, там, в шести с половиной тысячах километров. — Иван Иванович потянул Лихова к расставленным вдоль стены стульям; присели возле окна. — Климат самому или женщинам не понравился? А может, не поладил с начальством?

— Вроде того. Невеселая получилась, Иван Иванович, история… — И Родион рассказал, что с ним там произошло. — Подосадовал и отбил вам телеграмму: примите, если могу быть полезен. Получил вашу ответную — и, не задерживаясь, в путь.

— Недоверие к человеку, не оправданная ничем перестраховка! — покачал головой Захаров, все еще размышляя над рассказом собеседника. — Были они и раньше, и вот не изжиты теперь.

— А вы, Иван Иванович, — возбужденно заговорил Родион, — как вы в те годы доверились Лихову?

— Надо же было в кого-нибудь верить. Во что-то. Вообще жить без веры в человека, в его правое дело нельзя! А теперь, значит, принимай прежний свой мехлесопункт. Его нынешний начальник, известный тебе Иван Степанович, запурхался и расписался. Правда, его поймешь и ему посочувствуешь: семьдесят второй год, донимают болезни. А работал до нынешнего лета старательно, сколько раз выходил на первое место по комбинату, по министерству. Наградили его орденом Трудового Красного Знамени. Старшую дочь его наградили. Всю войну работала на лесопилке, одно время рамщицей, не отставала от мужиков. Теперь, связанная по рукам, по ногам ребятишками, перевелась в ОТК.

— Наверно, многих из прежнего состава уже нет?

— Поразошлись, поразъехались.

— Старики умерли, да? А помните, Иван Иванович, были два кума?..

— Так почему «были», они и есть. Один, правда, не вылезает из дому, заболел; приехала к нему сестра, тоже старуха, где-то жившая до того с сыновьями, нянчится с ним, как с дитем; а вот второй из кумовьев, Осип Макарович, этот и теперь бойкий, между прочим, сторожит контору твоего мехлесопункта.

— Забавный в прошлом был старикан!

— Он и нынче забавный. Оба они с чудинкой. Оба, оказалось, истые патриоты. В войну собирали деньги и теплые вещи для армии, щедро жертвовали сами, одного золота сдали на двадцать пять тысяч рублей. Между прочим, как намыли еще молодыми на Лене золотого песка, как ссыпали в кожаные голицы, так в голицах и держали по сундукам, в голицах и сдали по акту в районный госбанк; я специально давал им машину, ездили они вместе. Много было всего хорошего, боевого и по здешним тылам в Отечественную войну. И теперь колесо жизни катится, не задержишь, не остановишь, вон гудит все слышнее тайга. Растут люди. Пожилые по законам природы клонятся к земле… — Иван Иванович коротко, как бы украдкой, вздохнул: — Кто отработал свое, тому на заслуженный отдых, кто в зените силы, здоровья, того, сама логика подсказывает, к рулю. И то, что ты принимаешь всего-всего мехлесопункт, пусть тебя, Родион Аверьянович, не смущает. — Захаров похлопал его дружески по плечу. — Сегодня под началом у тебя один лесопункт, а завтра, смотришь, весь леспромхоз.

— Непосильное вы для меня, Иван Иванович, загадываете, — сказал Родион.

— А командовать взводом, потом ротой было посильно? Тоже, наверно, казалось поначалу сверх твоих сил. А командовал, слышно было еще тогда. Побеждал. Так и тут будет. Я не говорю, что будет немедленно, даже скоро, — попозже, нужен разгон. Вот для разгона и принимай завтра-послезавтра у Царегородцева дела.

Щурясь, Родион почесал пятерней обросший затылок.

— Отдохнуть бы, Иван Иванович, сколько-то надо. Отпуска у меня ни нынче, ни в прошлом году не было. Охота посидеть с удочкой на Чулыме, походить с ружьем по тайге.

— Так пожалуйста! — хитро сощурился и Захаров. — Ни рыбалка, ни охота любительская никому в Причулымье не запрещена. И куда плыть, идти или ехать с ружьем или спиннингом в установленные правилами сроки — не задача и не вопрос. Да вот завтра в леспромхозе выходной день, я сам поплыву рыбачить, захотелось обоим с Гликерией Константиновной рыбки, бери тоже спиннинг и присоединяйся ко мне. Можем голубики побрать, говорят, успела созреть. Да мы сегодня, вот сейчас и проверим, созрела она или не созрела, я поплыву на моторке к трелевщикам на тот берег, садись и ты, прокачу. Мы скоро управимся, за часик, за полтора.

Отказаться было не очень удобно, и Родион пошел вместе с Захаровым к берегу Чулыма. По дороге директор леспромхоза сетовал, что не вернулось с фронта много работящих людей, пропал без вести бывший директор леспромхоза, убит в первом же бою Орлов, что коллектив леспромхоза и теперь недосчитывает половины технического состава, и если бригады и целые участки справляются с планами, так только потому, что всюду один работает за двоих. Не паникуя, не жалуясь, но все-таки сетуя на различные недостатки, Иван Иванович шел неровным, трудно дававшимся ему шагом, а подойдя к берегу, весь мокрый от пота, долго обтирался платком.

Они сели в лодку и оттолкнулись от берега. Захаров опустил в воду мотор и, чтобы завести его, принялся дергать ремешок бечевки. В стальной коробке чихало и кашляло, а песенное стрекотание на тугую поверхность Чулыма не рассыпалось. Уже все лицо Ивана Ивановича покрылось струпьями пота, сделалось как вареное, а он все рвал и рвал без толку сыромятный ремешок. И таким беспомощным, жалким Увидел его Родион, что подумал: надо выручать старика. В большом и малом выручать!

Держась за края лодки, он пробрался в корму и попросил у Ивана Ивановича бечевку. И так получилось, только рванул ее на себя, правда, изо всей силы рванул, как мотор всхлопнул и застрекотал победно, запел. Они еще покрутились неподалеку от берега и урезали наискось через маслянистое плесо реки.