Прошлый раз, когда ехали с востока на запад, об Уральских горах даже не вспомнили, а видеть их не могли, была ночь, да еще безлунная и метельная; теперь, на обратном пути, весь знаменитый Урал пересекли средь бела дня, при встречном или боковом солнце, и говорили о нем всем вагоном; но покрытых снегом вершин или выжженных солнцем утесов и скал не заметили; были поселки и города, попадались дружно дымившие скопища заводских труб, только не горы. То есть были, попадались и горы, но низкие, какие есть всюду.

Едва встретили и проводили мать городов сибирских Тюмень, потянулись бескрайние степи, приишимские, прииртышские, на другой день — барабинские, приобские. Николаевна в эти дни встречи с Сибирью поднималась рано, до первых шагов в коридоре. Она поглядывала в окно и повторяла не столько другим, сколько себе:

— Вот уж Сибирь, так ее по всему видно — Сибирь, уж степи так степи, ни конца им, ни края, река встретится, так тоже — река, есть где проплыть пароходу, а уж лес хвойный начнется, так одно слово — тайга. И чем меньше человек ее видит, тайгу, тем она для него, наверно, страшнее. Здесь тайги нет, здесь, слышала я, урманы, если идти на полночь от Омска; но им до нашей тайги далеко. А вот этим березовым рощам подавно. Рощи, рощицы, перелески… А что, Родион, Аля… Вы не спите там? — Она заглянула к ним с нижней полки наверх. — Что вы думаете, ведь и березняки здешние подросли. Подросли за наши годы на юге, гуще стали, кудрявее, на оглоблю деревце не годилось, теперь хоть на полоз к саням. Слышите там наверху? Видите?..

Родион сдвинул к стенке подушку, сам распластался на животе и заглянул исподлобья в окно: степь в березовых рощах и перелесках, степь, степь. Там, до Урала, было серо от деревенек и деревень, они гнездились в каждой низинке, возле каждого ручейка; здесь за час езды на поезде можешь встретить одно-единственное селение, зато большое, в несколько улиц, все остальное — травяная и березовая степь, степь да небо, есть что смерить прищуренным глазом, что вобрать себе в грудь. В Причулымье видимость, конечно, не такая громадная, разве где-нибудь с горки, а дыхание еще вольнее, чем здесь. Там не просто чистота воздуха, там пары смол, фитонциды. Хорошо выйти на перевал, встать к ветру лицом и вдохнуть! И до томских хвойных лесов, до Чулыма таежного не так далеко, вон за линией дороги вперемежку с березами уже елки и сосны.

Потом стали попадаться хвойные рощи, и в тех рощах, между елок и сосен, смотришь, — затесавшийся кедр. Иной, посмелее, задерет чуб и подбежит к самой дороге, увешанный шишками: любуйтесь! И Родион любовался бы ими, фиолетовыми и, даже издали видно, тугими, хотя и незрелыми, да пора было собираться, еще час-другой, и — узловая станция, пересадка, если, конечно, заезжать в Займище. Что делать, заезжать или не заезжать, они все еще не решили. И потом, когда чемоданы были приготовлены к выносу, составлены рядком на полу, а сумки и сетки увязаны и уложены, Родион, сидевший на нижней полке против матери и жены, снова спросил:

— Ну как, женщины? Мама?

— Ну, съездим и поглядим, как там и что. Дорога по нонешним временам туда недалекая, Фроська рассказывала, с железной дороги прямой тракт, сели на попутный грузовик, а машин, упоминала Фроська, полно, и к вечеру там. А можно, если торопимся на Чулым, то и не ездить, никто нас в том Займище шибко не дожидается, не печет встречные пироги. Да попасть бы скорее в Кипрейную, да получить там сразу квартиру…

— Но я же писал, мне ответили телеграммой: дадут. Уже приготовлена.

— Ну и ехать и занимать, пока не занял кто-то другой. А появится опять крыша над головой, загудит печка, будут свои пироги. С грибами! С черемухой! Ватрушки — с брусникой! Так что можно заезжать в Займище, можно не заезжать. На отцову могилу надо сходить, Роденька. Грех ехать мимо и не зайти.

Сойдя с поезда, они направились туда вдвоем, Алевтина осталась с вещами на вокзале. Долго шли, расспрашивая прохожих, улицами нового поселка, раньше тут было снежное поле; из поселка попали в исхоженный и истоптанный скотом лес, больше лиственный, не частый, но рослый — вымахал за последние годы. И потом не заметили, как очутились на кладбище. Оно было запущено. Кое-где над заросшими шиповником могильными холмиками торчали скособоченные от времени пирамидки или почерневшие под дождем и снегом кресты. Ни цветов свежих, ни венков.

И как тут, думал Родион, можно отыскать могилу отца? Но он шел следом за матерью, ковылявшей меж холмиками; она на что-то надеялась, все взглядывала вверх, на самые большие деревья и сличала их кроны с чем-то приметным на земле. Ковыляла, ковыляла, вся в коричневом, как бабочка сойка, да и запнулась за что-то, присела и обрадованно воскликнула:

— Вот!

Родион подбежал к ней и привстал на колено.

— А тут ли?

— Тут. Я больше узнала по соснам, вон они, два старые дерева, посередине их солнце. И тогда оно было посередине, только ниже держалось, не июль был, февраль или март. Еще могильщик тогда говорил: «Ну, будет вас воспоминать раб божий, глядя между сосен на солнце». И крест поставил, не обманул.

Родион потянулся к кресту и едва начал перебирать некогда выжженные на дереве и теперь шелушившиеся каракули-буквы, как вдруг они у него сложились в три удививших его и напугавших неожиданностью слова:

Раб божий Аверьян…

Фамилии не было, она стерлась. Но и так было ясно: здесь похоронен отец.

— Тут написано, мама…

— Вот-вот, — не удивилась она, не попыталась удостовериться, только как бы вдруг спохватилась, что больно она разбитная, веселая, и тяжко вздохнула. — Вот здесь и похоронили.

Родион все отчетливо помнил. Они с матерью тогда сильно переживали, что положили отца не обмытого в землю, оставили бог знает где одного. Но так уж распорядилась судьба. И отец, казалось теперь Родиону, не сам что-то делал в своей жизни, он же был раб божий, им распоряжалась судьба, шептала на ухо: «Купи и перепродай!» Заставляла прихватывать пашни, пускать в племя больше скотины, мол, не осилишь сам, спроворят работники. «Раздувай кадило, не трусь!» — нашептывала судьба.

Он, Родька, оставшись без отца, не надеялся на подсказку судьбы, еще до войны, когда жил на Чулыме, наступал ей смело на хвост: она тянула к смутьянам Пентюхову Матюхе и Каргаполову, он воротил в бригадиры и мастера, в ударники и стахановцы производства. Наперекор судьбе выбился в начальники мехлесопункта. И на фронте, сколько ни строила козней злодейка-судьба, старался стоять на собственных ногах твердо и шел дорогой к победе.

Мать опустилась на колени перед могилой, всхлипывая, что-то шептала, наверно, молитву, она была в старости набожна; Родион продолжал докладывать отцу, стоя: старался делать, как все, потом это стало привычкой. Выработалась потребность добиваться первенства. Посмотри, у меня вся грудь в орденах и медалях. Не хвалясь, скажу, заслужил. Не судьба мной распорядилась, я сам взнуздал и понукаю ее. Кончилась война, пошел не туда, где потише, полегче (а мог бы, много раз награжденный), поступил на стройку, полез с дружками монтажниками на верхотуру, под облака. Тут, получилось, сорвался, оказалась непрочной лестничная ступенька, но ничего, терпимый ушиб. Словом, отче, переживем! Возвращаемся семейством в Сибирь, поступаю снова на лесозаготовки. Знаешь, тянет, тянет тайга. И меня тянет, и особенно мать, а еще больше… Извини, я же еще не сказал, что женился вторично, на девчонке из пригородного Баранова, зовут Алевтиной; ее тянет еще больше в Сибирь. Есть сын по имени Ленька, студент, этот другой породы, не нашей, но башковит, башковит! Вот такие дела. Вот так и живем, Лиховы, работаем, служим, домовничаем, учимся.

Родион умолк, его поразила стоявшая вокруг тишина. Ни шелеста березового листа в безветрие, ни посвиста пташек. Молчит оглохло земля, и уж немым холодом несет из отцовской могилы. Расслышал ли он хоть одно слово сына родного? Не расслышал. Да и тут ли он нынче? И существовал ли он когда-нибудь на земле?!

Не получился разговор с ним, думалось Родиону, и у матери: она уже поднялась с колен и стояла, отряхиваясь. Что она могла сказать ему через столько лет, тем более что любви особенной у них не было, сказывалась разница в годах, а держала их бок о бок привычка. И вот остался долг памяти. Он-то и привел их обоих сюда, ведь и его, Родьку, не связывала с отцом ни любовь, ни дружба. Винить в чем-то отца он тоже не мог, поздно было винить, если человек и был виноватым; он допускал какие-то перед кем-то проступки не сам, им играла судьба.

Родион осторожно коснулся рукой плеча матери.

— Пойдем?

— Надо идти.

Они могли бы как-то прибрать могилу старого Лихова, да знали, оба знали, что бесполезно: кладбища фактически уже нет, город раздвигает свои границы, в этих местах скоро, очень скоро построят новые дома, посадят молодые деревья.

— Две сосны, может быть, постоят еще, — уходя и оглядываясь, сказала Николаевна. — Хоть бы они постояли. Что сходили, Роденька, ладно, теперь можно ехать со спокойной душой.

На поезд уже компостировали билеты, и Родион встал в очередь. А сам еще кивал матери и жене, кивками показывал в ту сторону, где Займище и Бараново, мол, если хотите, можем съездить туда. Алевтина наклонила голову вместо ответа; мать махнула ладошкой, мол, наплевать. Родион и сам теперь думал — не стоит, уж лучше в Кипрейную гарь, где его действительно ждут.

На причулымской станции довелось посидеть в ожидании багажа. Далее ехали на попутных машинах. И настала минута — взвились по широкой лесовозной дороге на знакомый перевал. Родион встал в кузове грузовика и облокотился на жестяной верх кабины. Дул встречный ветер, выбивал слезы из глаз, но не могли они, не могли застлать широко расплеснувшейся поймы реки в придымленной зелени трав, в кудряшках ивовых кустиков. Сам Чулым пробивался из дымки расчлененными синеватыми полукольцами. По ту сторону поймы, над жирной чертой охрового яра, разметались домики поселка Кипрейная гарь, целый городок! Но не он, не город, больше все-таки удивил в минуту свидания с ним Родиона, удивило, что дальше скопища домиков, вправо и влево от него, по обеим сторонам поймы чулымской синел лес. Лес и лес! Сколько ни рубили его, сколько ни сплавляли плотами и матами в понизовье! И значит, де́ла для желающих тут еще хватит, раззудись, плечо, размахнись, рука!