Еще до начала занятий в управлении строительства Родион явился в просторную и никогда не закрывавшуюся приемную председателя объединенного постройкома, чтобы перехватить Григория Тарасовича Шевченко, как тот появится. Человек он свой, из рабочих, хоть и не фронтовик, разберется, поймет. В приемной уже набралось немало народу, больше сидели на стульях, расставленных цепочкой вдоль стенки; преобладали тут женщины, они говорили о путевках в детский санаторий и в пионерские лагеря; были и мужчины, один, несмотря на жару, в черном костюме, другой в прорезиненном плаще; у окна стояли двое юношей в брезентовках, заглянувшие, как видно, перед началом дневной смены. Родион спросил, кто тут последний, и примостился на краешке стула, стоявшего возле входной двери, распахнутой в коридор.

Вскоре из коридора заглянул, постреливая глазами, Григорий Тарасович, во всем белом: полотняные, начищенные зубным порошком туфли, широкие брюки навыпуск, белая вышитая рубашка, с большим портфелем в руках.

— Столько народа ко мне? — Коротенький, переступая порог, он задел о него нижней частью портфеля. — Рано просыпаетесь, граждане, рано. Сами не спите и другим не даете поспать. — Переведя дыхание, он улыбнулся простецки, довольный своей шуткой. — Кто зачем в постройком?

Двое мужчин, в плащах и костюмах, при галстуках, одновременно поднялись.

— Мы вчера вам звонили…

— Вы обещали с утра…

Брезентовки пошуршали рукав о рукав.

— Я на минутку: вы обещали струнные инструменты для монтажников прокатного цеха…

— Мне насчет неуплаченных взносов…

— А вы что тут, Родион Аверьянович?! — заметив его, вскрикнул председатель объединенного. — Тоже, стало быть, дело? И вы скромненько притулились, сидите? Ну-ка, ну-ка, пошли! — Он заставил Лихова встать, пыряя его мясистым портфелем, заставил идти впереди себя. — Уж извините, товарищи, должен в первую голову с ним… — Он забежал вперед, чтобы открыть ключом дверь, и опять, уже в кабинет, пропустил Родиона первым. — Присаживайся, рассказывай… — Григорий Тарасович взвалил на письменный стол, рядом с графином портфель, сам прошел к сейфу, побрякав ключами, открыл его и достал с верхней полочки что-то завернутое в бумажку, с бумажки слизнул языком. — Зуб донимает и вообще… Приходится держать при себе порошки. К врачу надо бы показаться, да некогда. — Хлопнула тяжелая дверка, и опять забренчали ключи. Потом булькала вода, выливаясь из графина в стакан. Григорий Тарасович отпил несколько глотков и, ладонью погладив щеку, махнул рукой, мол, ничего, все в порядке, облокотился на стол.

— Слушаю тебя, Родион Аверьянович. Ты, наверно, по части вчерашнего собрания на строительстве ТЭЦ?

— Я пришел рассказать вам…

— Не надо. Не надо, не надо! — остановил его Григорий Тарасович, подняв обе руки. — Я уже знаю, как прошла встреча. Славненько! Мне звонил Чупраков.

— Я хотел сказать…

— Что хотел сказать людям, то и сказал. Поведал своими словами о фронтовых буднях, люди слушали, докладывал Чупраков, раскрыв рты. Взволновались. Взбурлили! Его, Чупракова, тоже фронтовика, затребовали на сцену! Все это я знаю. Все хорошо.

— Я пришел сообщить вам, товарищ председатель, что я из кулацкой семьи. — Григорий Тарасович опять поднял над головой руки, он ими отмахивался, и Родион решил, что человек не понял его, до человека еще не дошло, надо повторить. — Я пришел сообщить вам, что я по происхождению кулак. Сын кулака. Отец был раскулачен в тридцатом году. Семья была раскулачена и выслана. На фронт уходил добровольцем, воевал. Все остальное вам известно. Главное, что я должен сказать — из кого я происхожу. Надо было ранее объяснить, не строились бы какие-то планы. Хотя некоторые обо мне знают давно. Вы слышите меня, Григорий Тарасович? — Родион окликнул его, потому что тот сидел, закатив в подлобье глаза и схватившись обеими руками за щеку с больным зубом. — Он у вас опять ноет? Невмоготу?..

Григорий Тарасович повращал белками глаз и кивнул утвердительно. Но ничего не сказал, только мемекнул вполголоса.

— Может, позвонить в поликлинику? — спросил Лихов. — Вызвать «скорую помощь»?.. Или налить водички в стакан? — Григорий Тарасович сидел истуканом. — Может быть, мне уйти и явиться попозже, часика через два?

Вот теперь больной опять закивал, и закивал охотней, выражая согласие. Родион вышел из кабинета и торкнулся в дверь соседней комнаты, к Чупракову. Того не было. Решил снова наведаться в управление, как условились с Шевченко, через два часа.

Но через два часа Григория Тарасовича в кабинете не оказалось, и никто не знал, где он и когда будет у себя. Не было и Чупракова. Но об этом хоть знали, что он вызван в горком. Напрасно приходил Родион и после обеда — никого. А в четыре часа дня надо было заступать на смену.

Больше он не пошел к председателю объединенного постройкома Шевченко объясняться. Зачем? Никакие дополнительные объяснения не нужны, Григорий Тарасович тогда все слышал, все разобрал и предпринял уже кое-какие меры. По пути на работу, пробираясь между вагончиками субподрядных организаций, Лихов заметил, что в верхней части щита, на котором постройкомовцы проставляли мелом данные соревнования за каждые сутки, исчез лист бумаги с его, Родиона, портретом. Видать, постарался Шевченко.

А на другой день утром под окна квартиры Лихова не пришла обещанная Шевченко легковая машина, на которой он должен был ехать на какое-то выступление. Ясно, что отношение Григория Тарасовича к нему изменилось. Уже в полдень, когда он все еще валялся в постели и был дома один, мать, жена, сын разошлись всяк по своим делам, ворвался в незапертую квартиру, хлопая сапожищами, Чупраков, распахнул дверь в спальню.

— Лежишь? Дрыхнешь, не зная, не ведая, что сделал с тобой наш главный перестраховщик?

— Как не знать, знаю.

— Откуда ты знаешь? Ну откуда? — вскрикнул досадливо Чупраков и, тряхнув кулаками, забегал по свободному пространству комнаты, распрямляясь больше обычного. — Кто тебе сказал? Кто?!

— Сам догадался. Еще вчера догадался, когда был у Григория Тарасовича Шевченко, посмотрел, как он мается — бедный, бедный! — зубами.

— Так если вчера догадался, почему даже сегодня не действуешь как-то, лежишь? Почему не позвонил мне, не пошел к секретарю нашего парткома?

— Не хотел. Ясно тебе? Не желаю!

— Чудишь, Лихов, чудишь! Характер показываешь?

— Показываю!.. Ты скажи мне лучше вот о чем, товарищ парторг… Ты скажи по совести, Чупраков, как фронтовой друг своему другу, послевоенный товарищ товарищу… Нет, только честно и откровенно скажи… — Родион выбрался из-под одеяла и сел на кровати в одних трусах, весь бронзовый от загара, с вьющимися волосами на груди, на спущенных к полу ногах. — Скажи, я должен был всем и каждому говорить, из кого я происхожу? Обязан был?..

— Не обязан! — как отсек Чупраков.

— Нет, ты не сразу ответь, ты подумай…

— А я уже думал. И так же сказал нашему председателю объединенного постройкома. «И как ты, — говорю, — Григорий Тарасович, мог?.. Как мог на такого человека, как Лихов?..» — «А я что, — отвечает, — я ничего. Я только позвонил, просил другого на мою должность подыскать, сказал, что его кандидатура…» — «Ну и что? Что?!» — ору ему. А потом, в заключение…

— И дядька будто бы ничего, обходительный и простецкий. Если бы, конечно, побольше принципиальности…

— Если бы!.. — усмехнулся невесело Чупраков. — Если переставить имя и отчество да навесить усы, получился бы из Григория Тарасовича Тарас Григорьевич Шевченко, воитель, поэт. — Он, Чупраков, ходил большими шагами по комнате, между двуспальной кроватью и стеной, чертил резиновыми подошвами свежепокрашенный пол, и Родион ему за это не выговаривал; бывало, с Алевтиной Леньку ругали, что ходит в мокрых тапочках и следит, этому прощал порчу пола; даже нравилось, что Чупраков вот так ходит, выводя сапожищами чертежи. — Ты знаешь, что я ему в заключение сказал? Нашему председателю? Дело было в моем кабинете, и я скомандовал ему: «Кру-гом!» Поверишь, нет, пулей вылетел в коридор. Как ты думаешь, плохо я, необдуманно поступил?

— Не знаю, — сказал Родион и задумался. Он попытался представить, как все там, в кабинете, произошло. Григорий Тарасович вылетел, конечно, не пулей, он, услышав: «Кругом!» — возмутился и покраснел, вспыхнули одновременно лоб и щеки, бритая голова; наверное, огрызнулся на грубый, неожиданный окрик и выкатился из кабинета как подопнутый мяч; а Чупраков, выкрикивая: «Кру-гом!» — весь выпрямился — Родион представил его особенно ясно, — прямой, как когда-то, до всех его страшных ранений, при первой их встрече, на Селигере. — Пожалуй, он стукнет и на тебя. Сегодня же стукнет.

— Сегодня у него не получится, он свалился, и его отвезли, положили в больницу.

— Да что ты?! — Родион соскочил, полуголый, с кровати. — Это что же, из-за нас с тобой? Больше из-за меня!..

— Не знаю. Пока что не ясно. И чем именно болен, ясности нет. Вот поеду в больницу, узнаю. Вот сейчас и поеду. — Чупраков развернулся, выписав сапогом на полу жирный смоляной круг. — Сам-то что собираешься делать?

— Думаю.

— Думай, я еще к вечеру заскочу.

Но думал Родион Лихов недолго. У него уже было надумано, еще накануне: уехать в Сибирь. На Чулым! В Займище ему, конечно, нечего делать, он больше не хлебороб, он лесник и монтажник, а на Чулыме, пишут теща и тесть, и леспромхозы растут, расширяются, и строится деревообделочный комбинат, нужны плотники и монтажники, — вот и поедет. Там его знают с давней поры и поймут лучше, чем здесь. Надо только посоветоваться с семьей, вдруг кто-нибудь заупрямится, не захочет возвращаться туда.

И вечером, после ужина, семейный совет состоялся. О случившемся все или знали, или догадывались, так что объяснения не требовались. Алевтина сразу сказала, что ехать. Ехать, ехать, одно твердила и мать. Запротестовал, как и ожидал Родион, сын Ленька. Он учился в политехническом институте, увлекался атомной физикой, он заявил, что для него в сибирской непролазной глуши ничего интересного нет. Природа? А она не вполне совершенна и будет со временем переделана. Он, Ленька, останется тут, на солнечном юге. Может, конечно, летом приехать на месячишко туда, покормить комаров. Он забрал со стола вместе с вазой недоеденные за ужином сливы и вышел на балкон, оглянулся там — лоб большущий, надо лбом взвихренные темно-русые волосы, — сказал, что это его окончательное решение, и закрыл за собой дверь.

Остальные трое еще ниже склонились над столом, уткнулись нос в нос, обсуждая, как они поедут да что возьмут с собой, что не возьмут, как там, на Чулыме, будут опять жить. Родион и про обиду свою позабыл, вслух мечтая о рыбалке, — начнет опять добывать тайменей и осетров, об охоте, — поплывет в половодье за утками, пойдет осенью с собственной двустволкой на белку, на глухаря.

— Тебе соболя на шапку добуду, — подмигнул Алевтине. — Матери вон лису-огневку на воротник. Нет теплей меха, чем лисий.

Николаевна, разглаживая на углу стола скатерть, всхлипнула, прослезилась.

— Не обязательно лису-огневку на воротник, воротники у меня есть, не будет, можно купить. Главное, появится опять огород, картошка своя, морковка и репка, не бежать на базар, не брать втридорога у кого-то. Опять же, сходил в тайгу и насобирал ягод: голубики, брусники, клюквы. Какой год здесь живу и все хочу клюквы. Хоть бы горстку, посыпать реденько на здешнюю покупную капусту, она тут безо всякого вкуса. А эти кислущие вишни!.. Эти сливы, как яблочки с картофельной ботвы!.. Да и сама картошка тут непохожа на нашу, сибирскую, жидкая, та рассыпчатая, что тебе сахар, тает во рту.

Алевтина ничего здешнего, южного, не чернила, а сибирское не расхваливала, она больше молчала, но Родион знал, хорошо знал, что у нее на уме. Просто она напрасно не волновалась, она чувствовала, и без ее слов будет так, как хочется ей. Она и ехала на юг с условием: временно, зная, что от Сибири никогда не отвыкнет. И уж помнила всегда, что у нее там мать и отец. Она сидела за столом тихая, но готовая кричать от радости и смеяться, — просто она сдерживала себя. Верхний свет падал ей на затылок, на распущенные по плечам волосы, лицо оставалось в тени, и она нарочно не поворачивалась к яркому свету, чтобы не выдать истинные чувства и мысли, а они ж всегда на лице.

— Затвердим, что ли, женщины, едем? — подводя итог, спросил Родион.

— Едем, Родюшка, едем! — пропела мать.

— Алевтина?

— А? Что?..

Вот же плутовка!

— Поедем, что ли?

— У-гу.

— Ленька пусть остается доучиваться. В летние каникулы будет приезжать к нам. Квартиру отдадим Чупракову, он в каменушке живет. Две комнаты ему, одна комната Леньке. Там видно будет, куда нашего физика поведет дальнейшая жизнь, может, к нам же, в Сибирь.

Чупраков в этот день не заехал, но позвонил Родиону, рассказал, что был у Григория Тарасовича: лежит, сердце и нервы. Переживает из-за всего, что случилось. В общем, проснулся в нем человек.

Но Родиона это уже не могло остановить, он сказал другу, что вместе с семейством надумал.

— Так голова ж ты садовая, черт драповый!.. — задребезжала телефонная трубка. — Ты в сибирскую тайгу, и я следом в тайгу. Здоровья-то, сам знаешь, нет, надо что-то предпринимать. В тайгу! Вот только отчитаюсь осенью по партийной линии и сдам кому-то дела!..