Домой Родион вернулся в восемь утра — молодая полногрудая и глазастая женщина была уже тут, в прихожей их новой квартиры, сидела возле тумбочки с телефоном, чуть он притворил за собой дверь — быстро встала, казалось, взлетела, этакая жар-птица, в канареечном шелковом платье и цветастой косынке на плечах.

— Здравствуйте, Родион Аверьянович, — поздоровалась она первая, не дав еще что-то подумать ему.

— Здравствуйте. Вы ко мне?..

— Вы не узнаете меня, Родион Аверьянович? — Женщина засмеялась. Ярко накрашенные губы ее разомкнулись, край верхней затрепетал. — Нет?

— Нет… — Но именно теперь, когда Родион произнес почти уверенно «нет», он узнал эту женщину, — по трепещущей верхней губе; все остальное за годы и годы в ней изменилось, была тогда в Займище молоденькая девушка, почти подросток, теперь стояла перед ним зрелая женщина. И найдет же через столько лет, в другом краю государства! На всякий случай спросил:

— Ефросинья, что ли? Уж и не помню по батюшке…

— Гордеевна.

Точно, отца ее звали Гордеем, он был из тамбовских, переселенец, только приехал в Сибирь и сразу простудился и умер; померла вскоре от нелегкой жизни на чужой стороне, больше с горя, и Фроськина мать; девчушка осталась одна. Жила в няньках и стряпках, ничего хорошего не видела и нарядов особенных не имела, а на людях появлялась не рохлей, выглядела опрятной и завлекательной. Фроська! Таращит, бывало, на него, тоже молодого, глаза, а верхняя губа так и трепещет. И он, мало ли, заглядывался на нее, а под конец — так получилось — воспользовался открытостью девушки, грубо надсмеялся над нею. Уж такая после той вечеринки была сумасшедшая ночь, зимняя, а по-весеннему теплая, ясная, опьянившая и этой похожестью на весну, и заливистостью Степкиной игры на гармони, и его самого, Родьки, разухабистой пляской. И была причиной сама Фроська, она вся, вся трепетала под его козьей дохой. И спрашивала шепотом: «Женишься потом, женишься?» А он больше и не подошел к ней ни разу. Последний раз виделись, когда описывали их, лиховское, имущество. Ох, сколько было на лице Фроськи, в ее глазах презрения и зла! Так и прожигала глазищами, вот этими, что сегодня смеются. И почему они сегодня так весело и откровенно смеются? Простили все прошлое, нехорошее? Но как они могут простить, если она не прежняя наивная Фроська, другая, наверняка чья-то жена Фрося и сотрудница какого-нибудь учреждения Ефросинья Гордеевна, вполне самостоятельный и не зависимый ни от кого человек. А может, она, нынешняя Ефросинья Гордеевна, пришла над ним посмеяться в отместку или подпустить черную кошку между ним и его Алей? Уж очень подозрительно Алька посматривает на них и все ходит, ходит через переднюю из комнат на кухню и обратно.

— Аля! — остановил ее, снова проходившую, Родион. — Ты знакома с гражданкой? Мы из одного Займища.

— Да, мы познакомились еще вчера, — подтвердила Алевтина и прошла между ними.

— Познакомились и пили чай, — добавила гостья. — И была там, за столом, Николаевна, я ее хорошо помню по Займищу. Между прочим, нисколько не изменилась, по-прежнему молодая, красивая. И был там ее внук, ваш с Алевтиной Ивановной сын Леня, можно сказать, молодой человек. Не хватало лишь вас, Родион Аверьянович, вы задержались на каком-то собрании.

И опять Родион мысленно спрашивал себя, зачем он понадобился бывшей девчонке из Займища: простое желание свидеться с земляком? Какая-то у землячки нужда, что готова обратиться за помощью к своему бывшему обидчику, к негодяю? А может, все-таки цель — отомстить?.. Родион, нарочно не торопясь, снимал с себя плащ, прятал под занавеской на вешалке, не без умысла долго перепоясывался и заправлял под ремень гимнастерку, — чтобы было время еще что-то сообразить. Обернулся к гостье быстро, неожиданно для нее, думал, застанет врасплох. И, пожалуй, застал, Ефросинья Гордеевна смотрела в его сторону изучающе и оценивающе. А через мгновение уже приняла прежнее выражение лица: смеющееся каждой складочкой кожи, каждой искоркой серых с желтизной, — оказывается, серых с желтизной, — глаз. То, что грудь его в орденах, ее удивило, но, как видно, не очень и не надолго, она замечаний не сделала. Фроська, Фроська! И откуда ты такая взялась? Да ты ли это? Ты, конечно же ты!.. И чем больше Родион утверждался в мысли, что перед ним она, Фроська из Займища, та самая, которую он тогда завернул в доху и положил на сугроб, что она отыскала его в этом городе, на юге страны, и пришла к нему на квартиру, еще попахивающую олифой и краской, — чем больше он во всем этом утверждался, тем ясней ощущал в себе нарастающую тревогу: что-то такое может произойти… оно, наверно, случится… произойдет неизбежно, и, чтобы оттянуть развязку, заговорил:

— Надо же, встретились в тысячах километров от Займища! Через двадцать с лишним лет!..

— Вы, может быть, спросите, как я здесь очутилась, как вас нашла?

— Конечно, конечно! И пройдемте сюда. — Родион распахнул дверь в боковую комнату, еще никем и ничем после въезда в квартиру не занятую, но увидел ее пустоту — только стояло в простенках по стулу, — представил, что именно здесь и случится что-то такое, что породило тревогу, и не сразу пропустил в комнату гостью нежданную, не сразу прошел сам.

А она, гостья, жар-птица, охотно впорхнула в открытую дверь и присела без приглашения на стул, принялась оправлять-ощипывать складочки-перышки на шелковом платье.

— Я сюда приехала из Москвы. Мне частенько приходится ездить по областям. Здесь я не первый раз, ревизую облпрофсовет, бухгалтерию. И давно знаю, что вы здесь, мне писали из Займища.

«Знала, а ранее не зашла», — мысленно отметил Родион.

— Сразу после войны написала соседка твоя бывшая, Варя. И я не однажды подумывала: зайду, посмотрю. Да все почему-то не смела.

«Сегодня, значит, насмелилась. Почему-то…»

— Да и времени всегда было в обрез. А нынче приехала — главный бухгалтер на бюллетене. Приходится загорать. Натуральненько загораю! — Она показала забронзовевшие локти. — И ем, ем, ем! Сливы, яблоки, груши, благо, что все это есть в изобилии…

— Погоди, погоди, Фрося, — остановил ее Родион, незаметно для себя сбившись с официального тона да и подумав: ничего, ничего не случится, просто землячке захотелось встретиться с земляком. — А как ты оказалась в Москве? — Он подсел к ней со своим стулом. — И давно ли из Займища?

— Из Займища?.. Тогда буду рассказывать по порядку. Из Займища я давно, еще до войны. Видишь ли, сразу после вас открылся в Займище леспромхоз, я работала там, была сучкорубом — стала председателем рабочкома. И появись в леспромхозе уполномоченный из Москвы, тоже по лесной линии, по профсоюзной. Ну и увез меня в Белокаменную, аж на знаменитый Арбат. Там и жили, работали. В войну стало трудно одной, хоть и в Москве, я — обратно в Сибирь, в Займище, опять работала в леспромхозе. А с сорок пятого года уже безвыездно на Арбате, в Москве. Хотя ездила еще в Займище, раз одна, раз с мужем, в прошлом году. Рассказать, что там было в прошлом году?

— Ну, конечно!

— Внешне Займище каким было, таким и осталось, поубавилось старых домов, сгнили, так наросли новые под тесовыми крышами. А вот коренных жителей мало осталось, больше приезжие. Знакомого мужика и не встретишь, говорят, пятьдесят человек не вернулось с войны. Ну, ребятишек, этих все равно тучи. Пришлось выстроить новую школу, в два этажа. У твоей бывшей два больших сына, две дочери, одна замужем. Не писали о Варваре, о ее жизни?

— Нет. Почти нет.

— Рассказать?

— Конечно, конечно!

— Ну, живет Варвара Васильевна в том же крестовике, только надворных построек давно нет, амбары колхоз перевез к подтоварнику, построили там из единоличных большой зерносклад, конюшни тоже разобраны и увезены, остались два закутка, один для коровы, другой для свиней. А Варвара и без мужика живет хорошо. Слышал, что Степку убили? Нет? — Гостья тоже перешла незаметно на свойский разговор и на «ты». — Погиб геройски еще в сорок первом году под Москвой. С тех пор Варвара одна, то есть без хозяина, с ребятишками. Но не бедствует, все, все у нее есть. Свиней держит. Две крупных у нее, хрюкают басом, три штуки поменьше и полный двор поросят. Я отворила калитку — она чистит свинарник, из открытых дверей летят мерзлые шевяки, высунулась на свет — лицо будто дубленое, а сама как сорокаведерная бочка, так ее разнесло. Ну, постояли, порасспрашивали друг дружку о разном. Позже сели за стол — на столе курица, сварена целиком, плавает в собственном жире. Стали чай пить — посуда фарфоровая, вазы цветного стекла, и варенье в них разное: малиновое, смородиновое, черничное…

В этом месте Родион как бы выключился из рассказа своей землячки, из всего сегодняшнего, вернулся в ту, давнюю, жизнь, когда они с Варькой прятали в погребной яме посуду. Ящик был расшатанный, и фарфоровые чашки и блюдца чирикали в нем пичужками, а тарелки и миски, эти кудахтали, как потревоженные на наседалах куры. Но Родиона не очень-то смущали их ропот и жалобы, он перенес их в том расшатанном ящике, сунул в угол промерзлый — пусть там замрут. Сочувствовать, что ли, их фарфоровым душам? Зачем, когда рядом была Варька?

— …Приехала сюда, загораю да и купаюсь, ем фрукты и овощи, по вечерам слушаю радио, — разобрал уже другое Родион, — какая-то часть Фроськиного рассказа пропала, — и вдруг слышу, говорят о тебе, монтажнике, называют фамилию, имя и отчество. Я так и подскочила со стула. — Ей и теперь не сиделось, она вспархивала, шурша канареечным платьем; и вот закрыла глаза и затаила дыхание. А он замер, тревожась, и повторил про себя: «Вот сейчас, может… наверное… явно случится». Но нет, опять пощадило, гостья солнечно рассмеялась и зачастила, тряся головой: — Да это ж, это из нашего сибирского Займища! Был пахарь когда-то, стал монтажником, бригадиром, да еще самым передовым! А потом вижу в газете, бригадир монтажников при регалиях, вся грудь в орденах, значит, воевал с немцами хорошо, — это тоже по-нашему, по-сибирски! И опять, опять слышу по радио и вижу твою фотографию в газетах: Родион Лихов… Ну, думаю, надо встретиться с земляком. И вот ты передо мной. — Ефросинья Гордеевна дотронулась пальчиками до его крайней от плеча желтоватой медальки. — Сколько же у тебя всяких наград?

— Много.

— А когда их давали, знали, что ты бывший кулак? — Это у нее вырвалось как бы между прочим.

— А чего не знать, знали, раз брали в армию. Кто желал воевать, не отказывали. Я сразу пошел добровольцем. И воевал. Давали поначалу медали, потом и ордена.

— И ничего?

— А что? Ничего.

— Да я тоже думаю, ничего.

— Взыскивали как со всякого и награждали как всех. Подал заявление в партию — и в партию приняли, еще в сорок третьем году. В сорок четвертом подучили немного гвардии старшину Лихова, дали «младшего лейтенанта», потом, уже снова на передовой, — «лейтенанта» и «старшего лейтенанта». Демобилизовался из армии, приехал сюда, в город, который освобождал, к фронтовому верному другу, да тут и остался, пошел на восстановление завода. Вкалываю ударно. Поощрения тоже, награды. Вот выдвигают по службе… Что еще Лихову надо? Ничего.

— Я думаю, ничего. — Ефросинья Гордеевна попыталась согнать лишнюю улыбчивость и веселость с лица, это ей как-то не удавалось. — Но теперь-то, Родион Аверьянович, ты о прошлом своем рассказал?

— Нет.

— Что «нет»?

— Не говорил. Потому что не спрашивают. В биографии значится, что родился в деревне, в крестьянской семье.

— Да? А я думала…

— Как ты думала? Что думаешь обо мне?! — начал сердиться Родион, двигаясь на трещавшем под ним стуле. — Ты думаешь, я скрыл что-то от здешних людей, обманул их? Совершил огромное преступление?

— Ну, положим, не огромное, может, даже не преступление…

— Так что же, черт побери?!

— Только то, что утаил свое прошлое.

— Да это же вчерашний, даже позавчерашний день моей жизни! — Родион вырвал из-под себя трещавший под ним стул, отставил к стене, сам прошелся взад и вперед перед гостьей. — Я же, говорю тебе, после того и воевал, и получал воинские звания и боевые награды. Доказательства? — Он резко остановился, звякнув медалями, — Без подделки!.. С сорок пятого года беспрерывно на стройке, восстанавливаю разрушенное, и опять у меня одни поощрения, благодарности и Почетные грамоты. Так что еще от меня?.. Что я должен делать еще? Кричать на всех перекрестках: «Я, Родька Лихов, позавчерашний сын кулака»?

— Лучше без крика. И без утайки.

— А я, между прочим, и не утаивал. Ни на войне, ни в мирное время. С начальником стройки однажды был разговор, я сказал, что по происхождению кулак, он посмеялся. Парторг наш Чупраков знает меня как облупленного, с сорок первого года, когда я попал к нему в батальон. Я поднялся у него на глазах, стал ротным командиром. Председателю объединенного постройкома Шевченко, правда, не рассказывал, не пришлось. Могу завтра пойти, рассказать.

— Вот-вот! — Ефросинья Гордеевна встала и повязалась косынкой. — Чтобы в дальнейшем чувствовать себя свободнее, знать: «Ничего за мной недосказанного или уведенного в затемнение нет».

— Еще какие будут дружеские советы земляку?

— Никаких.

— Может, будут дополнительные претензии?

— Нет.

— Личного плана?..

— А какие могут быть претензии личного плана? — не поняла или сделала только вид, что не поняла, гостья. — Нет, нет.

Сам Родион понимал, что в этот момент говорил. И он собирался еще вернуться к этому разговору, а пока предложил гостье вместе позавтракать. Но Ефросинья Гордеевна отказалась решительно, она спешила, явно расстроенная, что затеяла неприятный для обоих разговор, лишила себя радости встречи.

— Извините, Родион Аверьянович. До свидания!.. — Из прихожей увидела хлопотавшую у кухонной плиты Алевтину и с нею раскланялась: — До свидания! Будьте здоровеньки. Николаевне от меня низкий поклон.

— Подождите, — Алевтина начала снимать через голову фартук, — у меня пекутся блины, позавтракаем вместе, тем временем, глядишь, возвратится с покупками мама. — Наскоро сполоснув руки, вышла в переднюю, а гостьи уже нету — ушла.

— Улетела! — хмыкнул невесело Родион. — Вспорхнула жар-птицей и улетела: ловите ее, если охота разживиться хоть одним золотым пером.

— Странно… А зачем она приходила-то, Родя? — Алевтина положила руки на грудь мужа. — Что ей надо от нас? Вчера была, только и сказала, хочется повидаться. Сегодня вы тут расспорились. Из-за чего?

— Из-за того, что я тогда на ней в Займище не женился.

— Нет, всерьез, Роденька.

— Спрашивала, говорил я или не говорил в постройкоме о своем прошлом.

— Ну и что?..

— Сказал, что не говорил. На задания в армии посылали, представляли к награде орденами и медалями, говорил, принимали в партию и потом посылали в офицерскую школу — рассказывал, даже приехал сюда, принимал, бригаду монтажников, начальнику строительства говорил. А вот тут никому не сказал. До каких пор говорить? Если не спрашивают?!

— Ну и пойди да скажи, — посоветовала Алевтина.

— Придется, пока кто-нибудь не подумал, как Фроська, что скрываю. Только о том и мысли, как свое прошлое скрыть!.. Подмаскировать себя и втереться в чье-то доверие!.. Вот какой, дорогая, получается оборот.

Она обняла его и приникла щекой к щеке. Когда они вместе и вот так близко друг к другу, им не страшны никакие напасти, никакие Фроськи. Да и что, думала она, может случиться!