Случилось, и прескверное, с юным электросварщиком, тем усачом, задержавшимся во второй смене, ударил молодую жену, крановщицу, тоже оставшуюся на вахте. Кое-кто требовал собрать коллектив и обсудить драчуна. Родион настоял на своем: вызвать обоих во время перерыва и поговорить в узком кругу. А пока, пока решил забраться на верхотуру и посмотреть, как там и что, давно не был, часа два или три.

Лестница была крутая, с редкими ступеньками из кусков ребристого проката; плохо приваренные, ступеньки местами оторвались, приходилось подтягиваться на руках, хорошо, что у монтажника сильные руки. Вообще-то надо специально пройтись по лестницам со сварочным инструментом, подправить ступеньки, еще полетит кто-нибудь из новичков вниз головой. Не дай бог, если кто сорвется! Так что возьми на заметку, бригадир: лестницы. Чтобы завтра же ни одна ступенька не болталась, не показывала оторванным концом, что до земли столько, что можно вытряхнуть из себя душу, не долетев.

На площадке, выстланной листовым железом и заваленной электродами, выпиравшими из бумажной обертки, кабелем, кое-как собранным в мотки, еще не на самом верху, а в средней части сооружения из металлических ферм, балок, укосин, Родион остановился перевести дух да и задохнулся еще больше: столько тут вздыблено железа и стали! И это только штрихи будущего прокатного цеха, его ребра. А литейный почти в полной готовности, празднично поблескивают свежепокрашенные суриком крыши. Дальше литейного — ТЭЦ. Ее высоченные трубы еще не дымят, но держат строй точно, величественно.

А когда-то здесь все было порушено, исковеркано, груды битого камня и скрученного железа заволакивал дым. Горел город, горели заводы, это было осенью сорок третьего года. Не надеялся тогда стрелок-автоматчик Родион Лихов выйти живым из огня. И уж, конечно, мысли в голове не держал, что вернется в этот город, будет строителем. А вот довелось.

С верхней точки будущего прокатного цеха Родион разглядел и пригороды, зеленеющие садами, и скверы, и реку, ее синеватое стремя в серебряных искрах предзакатного солнца. А вот той памятной точки на противоположном берегу широкой реки, где они тогда спускались к воде, начиная форсирование — там стояла церквушка, — из-за левой тэцовской трубы видеть не мог, труба загораживала церквушку. Чтобы узреть ее, надо пройти меж двумя серыми, из бетона, колоннами по металлической балке, что положена их монтажной бригадой накануне. И Родион взобрался на балку, лег на нее животом. Огляделся вокруг: вторая смена работает, но люди, все люди значительно ниже, одни принимают конструкции, поднесенные кранами, другие корпят над сваркой, прикрывшись щитками от ослепляющих даже на расстоянии искр. Каждый занят своим. — вряд ли заметит. Можно пройти!

Когда встал во весь рост, держась за ребро колонны, еще думал: а надо ли? Это Ялову там, на войне, понадобилось перевести по лавам Елсукова, лейтенант рисковал своей жизнью. Но то был оправданный риск, благородный. Какая нужда, какой смысл в риске этом! Но правая нога, не слушаясь его, уже сделала шаг, потянула за собой левую ногу. Спокойно, бригадир! Ты же можешь спокойно, не торопясь. Ветра на высоте нет, не может помешать, ширина балки такая, что уместится не одна ступня, две, так что пройдешь. Только балансировать осторожно руками и не глядеть в пропасть, на самое дно, только — под ноги, стараясь не запинаться о неровности металла, не ловить даже краешком глаза где-то и что-то движущееся или колеблющееся, постараться выключить слух, чтобы не наткнуться на чей-то дурашливый вскрик. И быть в то же время готовым, что колебнется воздух, долетят какие-то звуки, мелькнет что-то перед глазами, — полная власть над собой. Ты же можешь властвовать, Родька! И, бывало здесь же, ходил, правда, не на такой высоте и на более короткое расстояние. А в детстве — припомни-ка! — лазил на кедры, нисколечко не боялся. На фронте, был случай, подобрался к немецким траншеям по вытаявшим лепехам противотанковых мин. Но — ничего прошлого, одно настоящее, сиюминутное, это! Перешагнуть заусеницу в левой стороне балки… Даже не шаркнул подошвой, перешагнул! Чуточку наклониться в правую сторону: откуда-то немного подуло… То, что где-то сигналит грузовая машина и кто-то кого-то ругает, его, Лихова, не касается, у него задача — пройти. И он уже прошел более половины. Три четверти!.. Еще десять — пятнадцать осторожных шагов, и можно крикнуть, пусть негромко: «Ура!»

Неожиданное произошло, когда до цели оставалось три-четыре шага: снизу, из-под ног ударили мощно искры электросварки и ослепили; рука Родиона инстинктивно потянулась к глазам, чтобы протереть их, освободить как-то от наваждения, и в это время он потерял равновесие и закачался. Правда, качка продолжалась недолго, он пересилил себя и, слепой, отыскивая под собой балку ощупью ног, стал пробираться вперед, наткнувшись же вытянутыми руками на шершавый бетон, рванулся к колонне всем занемевшим в напряжении телом, обнял ее. Он готов был целовать ее, милую, она спасла его жизнь. Нет, он сам, как бывало на фронте, преодолел страх и опасность и победил! И стоило пройти над пропастью не по балке, по проволоке, чтобы почувствовать себя вознесенным и победившим, это для человека как глоток живой воды. Он глядел вниз, теперь уже в самую пропасть, на ее дно, где копошились машины и люди, видел вдалеке зеленые пригороды, синеватый, весь в солнечных блестках речной плес, кирпичную боковину той церквушки на возвышении противоположного берега и все это — не одну колонну — дружески обнимал, обнимал всю весеннюю землю, весь земной шар.

Но, спускаясь по лестнице, Родион подумал и по-другому: вполне можно вознестись и упасть. Судьба играет человеком, — так и в песне поется. Но вот хочется и человеку поиграть со своей, добрячкой или злодейкой, судьбой. Играет, делая глупости. Бригадиру монтажников втемяшилось в голову пройти над стройкой по балке, испытать свои нервы и мускулы, а электросварщика-усача ожалила зеленая муха, он бросился с кулаками на молодую жену. Но ни бригадир Лихов каждый день по балкам не ходит, не испытывает себя, ни усач не дерется с женой ежедневно, даже не было ранее случая. Так надо ли их судить строго? Обязательно ли вызывать усача, одного ли, с женой ли, в прорабскую и ругать? Может, он сам себя укоряет, казнит. Даже наверняка! Ну и ограничиться тем, что побеседовал с ним парторг.

Так Родион и сказал через несколько минут Чупракову, и тот согласился. Не стали возражать ни начальник участка, ни председатель цехкома, ни звеньевой. Председатель объединенного постройкома Шевченко имел особое мнение. Еще не переступив порога тесовой прорабской, он требовательно спросил:

— А где остальные? Где тот, кого мало обсуждать, надо судить?

— А мы его отпустили, — сказал Чупраков. — Ушел вместе с жинкой.

— Как это, отпустили? И кто это «мы»?

— Мы. Значит, я, — Чупраков приложил руку к груди, — бригадир монтажников, — он кивнул в сторону Родиона. — Видите ли, Григорий Тарасович…

— Ну, что вам «Григорий Тарасович»! Я давно Григорий, более шестидесяти лет, и отвечаю за всю стройку, а вы… И все-таки вы отменили решение Григория Тарасовича, подвели его. Я спрашиваю тебя, Чупраков, почему? — Невысокий ростом и кряжистый, он таки перевалился через порог и подступил к Чупракову вплотную. — Как вы могли?

Тот стоял перед ним, приложив руку к груди и согнувшись в дугу, и Родион, глядя со стороны, пожалел его, не потому пожалел, что на того напустился несправедливо председатель объединенного постройкома, пожалел, что прежнего Чупракова, человека сильного, бодрого, давно нет, после многих ранений он сдал, постарел и согнулся, даже в голосе его что-то слабое, старческое, и только в минуты волнений он мог еще несколько выпрямиться и свести мощно широкие брови или вскинуть решительно голову, как там, на войне, и резануть словом без пощады, сплеча. Пока держался за сердце и сдерживал себя.

— Мы не собирались вас подводить…

— Я сказал ему, чтобы он после работы остался, вы сказали: «Иди, парень, домой». Это не подвох с вашей стороны? Не подрыв авторитета профсоюзного руководителя?

— И об авторитете не думали…

— Это верно, не думали. Не хватило политического чутья.

— Поговорили между собой: парень он вообще-то хороший, допустил ошибку, исправит без вмешательства со стороны.

— Ошибку!.. — едко усмехнулся Григорий Тарасович. — Парень допустил ошибку, ведь как безобидненько! А в какой обстановке он ее допустил, учитываете? Не улавливаете политический смысл? Хотя вы и парторг?..

— Нет, — откровенно признался Чупраков.

Родион тоже ответил бы: нет. Весь смысл происшествия, объяснил бы он, в том, что молодой муж ударил молодую жену. Нехорошо получилось, позорно. Но так и выставлять на общее обозрение позор? Человека обсудили бы в узком кругу (пусть в узком), из узкого слух распространился бы до широкого, обсужденный пришел бы домой и опять с кулаками к жене: «По парткомам-профкомам ходить, жаловаться?..» Уж если повторится у них, придется выносить на собрание, может быть, общее, пока хватит того, что поговорил с ним парторг.

— Не улавливаете? — допытывался у того Григорий Тарасович. Он стоял перед Чупраковым, руки на поясе, глядел снизу вверх, не мигая. — И вы, Родион Аверьянович, — обернулся он к Лихову, — не улавливаете тоже? Нет?

— Нет.

— Ай-яй-яй!.. А еще завтрашняя моя смена. И наша рабочая совесть и честь! Воевал отважно с фашистами, несчетно раз награжденный!.. Возвратился к мирному труду и опять подаешь людям пример, вон твоя бригада опередила на целый год пятилетку!.. Да профсоюзная масса ждет не дождется, когда за тебя руки поднять!.. И в это самое время один из твоих подчиненных, грубый и безответственный человек, бросается с кулаками на жену свою, тоже члена бригады, то есть допускает аморальный поступок; его тень падает… на кого?

— Не знаю, — сказал Родион.

— На товарища Лихова. И где, какая гарантия, что человек, поднявший руку на жену, не имел целью скомпрометировать больше тебя? Вот, мол, народ, люди, что творится в прославленной монтажной бригаде, у прославленного в труде и бою товарища Лихова. Безобразие!.. Теперь, Родион Аверьянович, думаю, ясно, что при нашем общем недосмотре произошло, какой факт, в окружении какой, так сказать, ситуации?

— Нет.

— Что значит «нет»?

— Не ясно. Вы что-то преувеличиваете.

— Да, да, Григорий Тарасович, — поддержал Лихова Чупраков, — несколько сгущаете краски в отношении того человека. Ну какая у него, к лешему, цель, бросать тень на своего бригадира. Просто, чудак, приревновал к кому-то в бригаде жену, ударил ее сгоряча. Мало ли бывает меж молодыми людьми…

— Между мужем и женой, — вставил Родион.

— Поругаются муж и жена, раздерутся, и мы должны всем коллективом их разнимать? Лезть в их души с руками и ногами?..

— Муж и жена — одна сатана?! Так думаете? — Григорий Тарасович оглядел упрямых спорщиков попеременно с укором и сожалением: не понимают. — Конфликты и трения!.. Обычненько!.. И если вдруг возникают конфликты и трения, нам позволительно проходить стороной? Не разбираться в их сути? Смотри, Родион Аверьянович, тебя же намеревался, оборонить, постоять за твое доброе имя. А ты, оказывается, можешь рассудить: просто человек человека ударил. А где ударил, на базаре или в бригаде передовиков, в какой момент политической жизни, вроде и не имеет значения. И сам, случается, допускаешь поступки, не думая о значении. Забрался на верхотуру и пошел без предохранения по балке, — не ребячество, скажешь? Ребячество! И думаешь, снизу не видно? Люди все видят! Оценивают! А часом раньше, видел народ, ты толкался и прел в магазине…

— Я там, в магазине, что-то украл?

— Украсть не украл, нет, но, понимаешь, дорогой, не солидно, обкрадываешь себя. Защищать хулигана, мягко говоря, опрометчиво. Это я тебе по-дружески, Родион Аверьянович, говорю, чтобы в дальнейшем… — Григорий Тарасович не договорил, потянулся к зазвеневшему у него под рукой телефону и поднял трубку. — Лихова? Здесь. Что, что? Так… Так… Сейчас скажу, соберется и выедет. — И уже Родиону, с предосторожностью опуская трубку на рычаги: — Сверху телефонный звонок. Предлагают выступить на строительстве ТЭЦ. Не по нашей линии, не профсоюзной, а встреча рабочих с героем войны. Не возражаешь?.. Тогда бери мой вездеход и дуй на квартиру, переодевайся и тем же часом туда. Набирайся авторитету!.. А о тех словах моих, Родион Аверьянович, все же не забывай, я предостерегал тебя, пекся о тебе же самом.