Родион еще издали заметил, что на площадке его монтажной бригады, возле крайней, только что водруженной колонны, митингует какая-то женщина. Электросварщики, строповщики, каменщики, плотники в черной робе и промасленной брезентухе — и, невысокая, стройная, в голубой вязаной кофточке, заправленной под синюю юбку, она. Кажется, из управления треста… Точно, главный сварщик треста Лидия Вениаминовна; Витаминовна, как ее окрестили при посещении стройки в прошлом году. Тогда она критиковала бригаду за низкое качество сварки. Теперь, похоже, дает не усвоившим урока разгон. «Вон-вон как прет острой грудью вперед. Это занимательно, — подумал Родион, — молодая красивая женщина дает разгон мужикам».

Когда подошел ближе, расслышал каждое слово по-московски акающей Витаминовны:

— …А если обрушатся перекрытия… Если разойдутся вдруг швы?.. Вы отдаете себе в этом отчет? — Теперь она стояла, подперев бока, перед сидевшим на корточках и ежившимся под брезентовой робой дежурным сварщиком, новичком в бригаде, парнем с усами. — А вы, юноша, знаете, что перед тем, как варить, нужно убрать с металла всю смазку? Вас этому обучали?

— Ну, говорил кто-то, — стрельнули в одну сторону, потом в другую усы.

— Почему не убираете смазку?! — властно требовала представительница треста. — А это, это здесь почему? — Узким носком черной лакированной туфли она потыкала в основание колонны. — Сперва бетонируют гнездо, потом ставят колонну и прихватывают электросваркой. Вам это известно?

— Известно…

— А почему приступили к работе, если не готово гнездо?

— Ну, услышал: «Сварщик, сюда!» — подбежал и начал прихватывать с каждой стороны на два штыря.

— Скажут: «Бейтесь лбом и затылком в стенку!» — будете биться?

— Не знаю… Вон идет из прорабской бригадир, спросите его, он скажет. Обо всем скажет.

— Бригадир отвечает за свое, вы за свое.

— В чем дело? — подойдя, спросил Родион.

Витаминовна скосила на него глаза, голубые, под цвет кофточки, и вскинула их на самый верх четырехгранника железобетонной колонны.

— Придется переставлять. Кстати, она держится не вполне прямо. — И пошла без оглядки, перешагивая ссохшуюся бетонную крошку и беспорядочно лежавшие провода.

Все глядели ей вслед, на высокие каблуки ее туфель, блестевшие лаком, на обтянутые тонкой вязью чулок, тоже поблескивающих на солнечном свете, точеные ноги, смотрели молча, завороженно и, только когда Витаминовна скрылась за штабелем кирпича на поддонах, прорвались:

— Указчица! Много их приходит указывать!

— «Почему не убираете смазку?» — осмелел теперь и сварщик-усач, раздувая свои пушистые, легкие усы. — А что она не сгорит?!

— А гнезда, гнезда можно бетонировать раньше и позже, — поддержали его, — ничего не случится.

— Ничего страшного не случится, велики ли колонны. Что в них, тысячи тонн? А эта…

— …«Она держится не вполне прямо»! И тут соринку нашла!

— Придирки, одно слово, придирки! Небось когда к сдаче объект, не придираются к мелочам. Там другое слово: «Давай!» Лишь бы уложиться в сроки — давай! Тут не к сдаче, тут можно и покуражиться. Как думаешь, бригадир?

После того как Витаминовна приказала переставить колонну и так демонстративно ушла, и Родион был склонен считать, что ничего особенного не случилось, просто гражданка решила показать, какая она облеченная властью и какой может закатить подчиненным кураж.

— Думаю, что кураж и придирки.

— Точно! Разыгрывает из себя большое начальство, слушайся ее и помалкивай, получил указание — выполняй.

— Начальство, оно не может без указаний, на то оно и начальство. Но эта могла бы и проще, не закатывать выше колонны глаза, не задирать нос.

— И какое мнение твое, бригадир?

— Что будем делать?..

— Ломать! Сварщик, берите в руки резак!

В первый момент никто не тронулся с места, так были удивлены решением бригадира, будто бы разделявшего их общее мнение. Не менее их удивился своему поступку и Лихов: так искренне возмущался куражом смазливой гордячки и вдруг не менее искренне признал собственную вину и вину монтажной бригады, допустившей все-таки брак. Да только дай себе и другим спуск, как все повторится завтра и послезавтра!

Люди тем временем мало-помалу зашевелились, ворча, что ими помыкают кому только вздумалось, а они — выполняй приказание и молчи. Но постепенно задвигались энергичнее, окружили колонну, и кто-то подставил к ней доску-упорину, и сварщик-усач, вооружаясь резаком, начал быстро снимать с бугелей ранее приваренные штыри; загляделась на кого-то или на что-то внизу крановщица, жена юного усача, он снизу показал ей кулак; и вот уже спускается крюк со стрелы, накидывает на оголовок колонны удавку…

К концу смены злополучная колонна стояла как штык. Монтажники, столько ворчавшие поначалу, расходились по домам в приподнятом настроении. Родион чувствовал, все в нем ликует. Он и ранее, бывало, испытывал это чувство, когда удавалось переломить свое упрямство, упрямство других и сделать что-то нелегкое, но важное, нужное. По случаю праздника на душе решил проехать и пройти домой центром города, может быть, что-то купить.

Очередь, поначалу жидкая, в одного человека, и сонная, наподобие тихой степной речушки, раздалась вширь и в длину и теперь бушевала, как река в половодье, готовая все разворотить на пути. И откуда набежало людей, вроде и день будничный, и час не скажешь, что неурочный, все на службе и на работе; да и погода такая — духота, зной, только валяться где-нибудь в затишке. Тут же, как в жарко натопленной печке, не случайно в три ручья пот.

Родион обтирал платком шею, лицо, а промокли и подмышки и плечи. А сзади и с боков напирали; и орала магазинная очередь женскими пронзительно-звонкими голосами — тут были почти одни женщины, — надо было убежать от одного их крика и гвалта и, конечно, сгореть от стыда: стоит в очереди… за женскими комбинациями. Голубые, розовые, сиреневые, они были развешаны над прилавком и слепили глаза.

Родион крепился, не убегал. Не убегал седенький старичок, аккуратный, во всем аккуратном, державшийся за спиной. Он не кричал, как другие, но капал, методично капал ему, Лихову, то в правое, то в левое ухо:

— А впереди лезут… Без очереди… Вон-вон та особа… с волокнистыми буклями… — И все шевелился позади, егозил. — Вы бы, товарищ бывший военный… поскольку в гимнастерке и с орденами, медалями, навели бы какой-то порядок. Не желаете пачкаться? В таком случае выйдем из магазина ни с чем.

Родион встряхнулся, звякнув медалями.

— Ни с чем так ни с чем!

— Ах, так вас интересуют покупки! — укорил его старикашка. — И так вы, стало быть, любите вашу жену… или не жену, не знаю, для кого собираетесь покупать! Мне-то не для жены, не для дочери — внученьке. — И когда Родион встал к нему боком, воскликнул: — Да я же вас знаю, дорогой мой! Я видел ваш, извините, портрет. Снимали вас в областную газету?

— Ну, было, — ответил нехотя Родион. И чего прилепился старик, завел разговор о газетном портрете?

— Еще были там какие-то фермы, — продолжал настырный дедок, — на их фоне с цепями на плечах — вы. Снизу подпись: такой-то, фамилия, имя и отчество. Скажете, я ошибаюсь или вру?

— Ничего я не собираюсь вам говорить.

— Вы, вы! Там вы очень похожи. И еще там упоминалось…

Но в это время задние так надавили, что очередь зашаталась, кое-кто отлетел в сторону; Родион едва устоял на ногах, вместе с коренными очередниками его протащило вперед и прибило к прилавку, там он ухватился за металлический прут ограждения. Удержался возле него и узнавший его старичок. Продолжать разговор он не смог, спереди и сзади галдели. Но когда поравнялись с продавщицей, девушкой в черном поблескивающем халате, выбрал момент, сообщил ей:

— Это наш знаменитый монтажник и заслуженный фронтовик, был снимок в газете. Не видели?

— Нет.

— Чуть не на половину страницы.

— Может, только на четверть? — буркнул Родион. — И какое это может иметь значение здесь, в магазине?

— Конечно, конечно, — подтвердила с улыбочкой продавщица и все-таки в лоскут серой бумаги завернула не две комбинации, как другим покупательницам и покупателям, а три, разных по цвету, на три выписала талон. И никто ее за это не упрекнул. Родион покивал ей смущенно, выбираясь из очереди. Потом торопливо платил деньги и получал покупку в контроле, быстренько уходил, опасаясь, что разговорчивый дед догонит и ухватится за рукав, продолжит свои откровения.

Вообще-то Родиона не смущало, что его замечают, о нем говорят, он гордился работой бригадира-монтажника и уж редко держал взаперти боевые награды — это была гордость фронтовика, прошедшего через всю Отечественную войну. В последнее время он не снимал с себя гимнастерку, сохранившуюся после демобилизации сорок пятого года, с гимнастерки не снимал ордена и медали, потому что ему частенько приходилось выступать как фронтовику перед молодыми строителями, кроме того, на профсоюзных собраниях — он был членом объединенного постройкома, и его Шевченко прочил в председатели. Иногда собрание завершалось небольшим банкетом. И повсюду — цветы и аплодисменты. Сказка, думал Родион Лихов, не жизнь!

Вот идет он по широкому, в пышных яблонях и каштанах, проспекту большого южного города, о котором до войны и не знал, что он существует в природе и помечен на карте, а город этот — его: он освобождал его от фашистов, пролил за него кровь, а теперь восстанавливает разрушенное, главное, его черную металлургию. Здесь не знают Лихова разве малые дети. Потому что газеты про него пишут, радио говорит. Идет, как сегодня, по улице или едет в трамвае, а за спиной перешептываются: «Это он! Он тогда первым ворвался и водрузил флаг». Да что хвастаться разговорами, вон бежит наискось через улицу старушонка с авоськой, кого она хочет догнать? Да его, Лихова. Это заведующая детским садиком Половинкина Евгения Евгеньевна; ей нужен не кто другой, Лихов. Позарез! Потому что должность заведующей садиком есть, а самого садика нету, надо еще добиться ассигнований, построить, А кто может помочь? Лихов. Евгения Евгеньевна уже говорила об этом, вот сейчас встретятся, повторит.

— Родион Аверьянович! Родион Аверьянович!.. — Она проскочила вперед и поставила на тротуар авоську с картошкой, загородила дорогу. — Здравствуйте, Родион Аверьянович. Как жизнь? Что нового на строительстве? — И не ожидая, что ей ответят (такой была она заполошной), застрекотала, как швейная машинка: — А у нас-то, у нас с детским садом: решение о строительстве вынесли, постарался предпостройкома Шевченко, а в титул все-таки не поставили. Надо, чтобы выделили ассигнования и занесли в титул. И тут все надежды, Родион Аверьянович, на вас.

Смешная она, хозяйка детсада, который до войны был и со временем будет, но которого пока нет. И как видно, заботливая, печется об очаге, как о чем-то своем личном. Придется помочь ей. Так он Евгении Евгеньевне и сказал, пожалуй, уверовав под ее же воздействием в свой авторитет. Да и как мог не увериться, если по всему заводскому району города висели портреты фронтовика и ударника, с которых глядел на белый свет он.

«Но полно, полно об этом! — осадил себя Родион. — Так и зазнаться недолго». А он вроде никогда носа не задирал. Особенно-то. Поменьше надо думать об успехах и достижениях. И уж не хвастаться, что дали квартиру с удобствами, вполне мог бы жить и на старой, в стены не дуло, с потолка не текло. Другие живут куда хуже; тот же Чупраков ютится во времянке, слепленной из битого кирпича, а он — коренной житель этого города и тоже строитель и заслуженный фронтовик. Да и не только в квартире человеческое счастье, не в одних званиях, почестях, должностях; вон цари жили в теремах и чертогах, а поголовно счастливые были? Счастье человека рассеяно, его сразу и не заметишь, оно и в придорожной былинке может для тебя быть, и в солнечном лучике, дотянувшемся черт-те откуда. Есть счастье в маленьком, будет оно и в большом!

Родион поднялся на третий этаж своего нового дома и рванул на себя дверь. Заперто. Пришлось доставать из кармана ключи. Пока открывал замок и дергал на себя дверь, нажимая на нее коленом, кое-где сбил свежую голубоватую краску. Ну и черт с нею! В прихожей, правда, чтобы не грязнить пол, содрал с ног сапоги, пошел далее в одних нитяных, домашней вязки носках. Аля была в спальне, перебирала кое-что выстиранное, положил перед нею бумажный пакет.

— Тебе лично.

— Что это? — удивленно спросила она. А быстрые руки ее уже раздирали обертку. — Ай! — вскрикнула Алевтина, будто она обожглась, наткнувшись на розовое. — Это ты где, Роденька, взял? Это как тебе удалось?

— Шел по городу, заглянул в один магазин — продают, достал из кармана деньги — купил.

— Так просто?

— Ну, не совсем…

— Думаю, что не так просто. Красивые! — Алевтина уже несла покупки к кровати, расстилала поверх белого тюлевого покрывала и, чуть касаясь мизинцами, разглаживала податливые, веселые складочки. — Все три с аппликациями! Я еще никогда не носила таких.

Ну вот, много ли надо человеку для счастья! Родион подошел к жене со спины и положил ей на плечо подбородок, шевельнул дыханием свисавшие волосы.

— Нравятся?

— Еще бы не нравились! Особенно розовая. — Алевтина держала ее осторожно за бретельки и, развернутую, прикладывала к груди. — Прелесть!

— Будешь надевать для примерки?

— Зачем? Я и так вижу, размер мой. Точно.

— Примерь…

Голова Алевтины начала медленно поворачиваться; подбородок мужа соскользнул с плеча, и вот они уже смотрят друг другу в лицо, жена испытующе щурясь, муж смущенно опуская глаза.

— Ты это что, Роденька? Что ты надумал? — Алевтина легонько хлестнула его скользким розовым по лицу. — Вон звонит телефон, иди, слушай, наверное, опять приглашают где-нибудь выступать.

Звонили со стройки. Начинал говорить звеньевой из вечерней смены его, лиховской, монтажной бригады, теперь трубку взял парторг на строительстве прокатки Чупраков, он просил ненадолго приехать.

— Случилось что-то? Особенное?.. — насторожился Родион. — Не особенное, а все же звонишь. Ну ладно, приеду, — пообещал с неохотой. И начал сразу же собираться: натянул фуражку (тоже военную), сдернул с вешалки плащ. Надо, стало быть, надо, какой может быть разговор. Алевтина вышла проводить, она загадочно улыбалась и, казалось, подсмеивалась. — Ладно! — сказал и ей. — Еще свидимся!

Что это означало, она, конечно, поняла: «Еще свидимся! Никуда ты от меня, голубка, не убежишь!» — и наклонила голову, стягивая на плечах им же купленную когда-то газовую косынку: она и не собиралась куда-то бежать.