И опять шли по лесам, по луговым перелескам, по мочажинам, обходя занятые фашистами села и придерживаясь общего направления на северо-восток, к синевшему на лейтенантской карте озеру Селигер. Не раз было, залегали в кустах, возле проселочной, вроде бы забытой путниками дороги, хоронясь, пропускали колонну немецких мотоциклистов и вновь поднимались и шли, где россыпью, где гуськом, с оглядкой, с предосторожностями, не теряя попусту время, но и не спеша, а, как того требовал лейтенант, медленно поспешая.

И хотя на полях оставалось много несжатых хлебов, можно было налущить пригоршню зерен и заморить червячка, кое-где нащипать стручков остававшегося гороха или нарыть моркови и брюквы, — подкормиться наконец, где сорвать ягоду, где на ходу подхватить гриб, окруженцы все время чувствовали голод. Не такой голод, чтобы не могли без труда двинуть рукой и ногой, но состояние было такое: все время хочется есть. Хочется поесть хлеба, печеного. Как же привык к нему человек! Да не безопасно было заходить в деревни и даже на одиночные хутора, чтобы разжиться коврижкой ржанухи: кроме немцев появились полицаи, вполне могли задержать.

И все-таки они заходили. Поначалу Килин и Лихов вели разведку и добывали продовольствие, потом — и Лагутенков. Но Килин недавно вывихнул ногу, хромал. А Лагутенков бесследно исчез. Он зашел на выселке к одной разговорчивой бабке, как выяснил потом Родион, и не заметил, нагрянули немцы, задержали его и посадили в амбар. И хотя он ночью от них убежал, а в лагерь свой не вернулся, может, не нашел его в лесу. С тех пор единоличным разведчиком и добытчиком съестного стал Лихов.

Он выполнял свои обязанности с охотой, азартно и лихо, ни дня единого не было, чтобы куда-нибудь не сходил. И всегда возвращался с удачей. Сам себе Родион объяснял это так: в нем проснулся охотник и следопыт; он же с раннего детства был в поле, в лесу, без конца встречался с опасностями и неизменно преодолевал их; и чем азартней теперь играл с огнем, тем больше хотелось играть.

В это утро можно бы не ходить, маршрут движения и обстановка были ясны, продуктишки кое-какие были в запасе, нет, часа за три до общего подъема, когда все спали в общем шалаше, выполз на воздух, пошел. Еще и синевы в реденьком лесу не было, чернота смоляная, еще и розовым не мазнуло по восточной стороне неба — проник огородами в деревеньку с чудным названием Замутиха, нарочно прополз по картофелищу на свет фонарей и на фрицевскую дребезжащую речь у скопления бывших колхозных, теперь явно реквизированных амбаров и затаился в малиннике, под скосившимся тыном в десяти шагах от врагов. Упади почему-нибудь тын или появись откуда-то собачонка, облай человека под тыном, и он окажется лицом к лицу с немцами, их много, и у них, конечно, оружие, он, с ножом в кармане, один. Но собачонка, к счастью, не появлялась (а могла появиться, он об этом ранее не подумал), ветхий тын, хотя и косо, держался, и Родион мог сидеть в укрытии и наблюдать. Они, немцы, выносили из амбаров что-то в ящиках и мешках, какое-то продовольствие (значит, тут был их склад) и грузили на брички и бортовые машины, уже заведенные, с рокочущими моторами. Их рокот помогал Лихову маскироваться, заглушал его неизбежные шорохи. Ближе всех к тыну была бричка с запряженными мохноногими битюгами. Возле брички стоял, руки по швам, щуплый солдат в широком, не по фигуре и росту мундире и слушал пожилого, долговязого немца, видимо, командира, выкаркивавшего какой-то приказ. Командир стоял в профиль, и фонари высвечивали ломаную линию его фуражки с большой тульей, крючковатого носа и кадыка, двигавшегося вверх и вниз, как челнок. Немец солдатик отвечал ему робко и неуверенно. Оба они упоминали русские деревни Замутиху и Ломзино (по карте километрах в двух от Замутихи на юг), оба твердили айн (один), фельд (поле), дрошкен (дорога), и Лихов, запомнивший в последнее время кое-какие немецкие слова, догадался, что командир посылает солдата с груженой подводой в соседнее Ломзино, солдат, как видно, побаивается ехать, но от поездки не отказывается, приказ есть приказ. Перехватить! — тотчас мелькнуло в голове Родиона. Устроить на дороге засаду и напасть на робкого немчика, хоть и вооруженного, забрать продовольствие, которое он повезет кому-то из своих в Ломзине, самого ухлопать, может, его же оружьем, — была не была!

Под рокот немецких грузовиков Родион выбрался из малинника, а потом и забитого морковной, капустной, картофельной ботвой огорода, промокнув до горла — ночь была росной, — и, перемахнув изгородь, проскочил мокрым тоже кустарником на дорогу. Она где-то неподалеку раздваивалась, приметил он еще по пути из лесу в деревеньку, один усик вел в лес, другой в Ломзино, — последнее он запомнил по карте, — стало быть, пройти сколько-то ломзинским усиком и возле дороги засесть, испытать счастье. Да и надо ж по силе возможности воевать!

Уже почти рассветало; но свет был жидкий и мутный из-за тумана, висевшего над землей; может быть, уже взошло солнце, да не могло пробиться сквозь туманную муть, а человеческому глазу казалось, что ранняя рань. Ни за что не узнаешь по такому утру, какой будет день, ведренный или ненастный. Им, окруженцам, предпочтительнее ненастный, верней, пасмурный, без дождя, в пасмурную погоду ты меньше заметен для постороннего глаза, а сам реже встречаешься с кем бы то ни было на пути. Но теперь забота еще о другом: как аккуратней одолеть немца. Родион уже вышел на ломзинский усик, более укатанный телегами и грузовыми машинами, и поглядывал вправо и влево, где ему приземлиться. Не просто сесть на какую-то кочку, но прикрыться чем-то зеленым со стороны накатанного проселка. Тут же был редкий и низкорослый ольховник, за ним не скроется и зайчишка. Но сразу за поворотом, перед мостиком через узкую речку Лихов увидел копнистый ореховый куст и заторопился к нему. Непроницаемый куст! Можно зайти за него, можно спрятаться в нем. Пока лезть в мокрую листву не хотелось, Родион обошел половину куста и присел на пенек. Вот так и сидеть, дожидаться немчика в подплывающей бричке. Поравняются лошадь и бричка с кустом — нападать. Но не спереди нападать, сзади. Ведь как будет вести себя оккупант, тем более неопытный, робкий, подъезжая к ореховому кусту? Поглядывать, нет ли там партизан, не выбегают ли напересек; поравнялся с кустом — весь заострился на мысли, не поджидают ли впереди. А ты наскакиваешь на него сзади и хватаешь за глотку. Не из приятных занятие, душить человека, но что делать, если они сами пришли грабить и убивать?

Лихова не очень беспокоило и пугало то, что должно было произойти, и произойти, может быть, скоро, не исключено, что через минуты; все задуманное в этот момент ему казалось делом решенным и чуть ли не совершившимся; он даже позволил себе, сидя под кустом, поразмышлять о другом: о товарищах — спят они или проснулись, о лейтенанте — вдруг он встал, нервно ходит вокруг шалаша, потрескивая хворостинками, что попадаются под ноги, а это означает, волнуется и поругивает его, Лихова, что он долго не идет. Думал Родион и о более отдаленном, о доме. Там, на реке Чулым, в этот час уже день, может быть, солнечный, хотя и прохладный; здесь туманы и росы, а там наверняка заморозки; мать, пожалуй, копается в огороде, прибирает остатки всего, что там наросло; Алевтина, по всей вероятности, в школе — начались занятия — рассказывает ученикам, в том числе и Леньке (такой востроглазый, вихрастый, сидит на первой парте, возле материного стола), о каких-нибудь подлежащих и сказуемых: «Плывет лес… Лес — подлежащее, плывет — сказуемое. Понятно?» И думать не думают, на какое опасное дело идет в эту минуту их Родька. Вообще-то они, конечно, за него беспокоятся, тем более что нет писем. Всего и послал с фронта один треугольничек. От них не принесла полевая почта и одного. Пожалуй, беспокоится и Захаров. Он тогда, провожая на пристани добровольцев, сказал: «Ваши судьбы в ваших руках, хлопцы». Что теперь он подумает о нем, Лихове?

Шлепки лошадиных копыт по влажной земле заставили Родиона вздрогнуть, он вжался в сырой ореховый куст, дохнул его влагой. А сквозь листву поглядывал на дорогу, торопил лошадь с повозкой: «Ну, двигайтесь, ну, покажитесь!» И на дороге показалась для начала не вся лошадь, только передняя нога ее, правая, в черном волосе до колена; правую опередила левая нога, тоже мохнатая. Сильный конь, ломовой. Сволочи, приехали на ломовых лошадях с короткими, как метелки, хвостами!.. Показалась и бричка, сперва тоже не вся, один ее передок, даже одно переднее колесо на резиновой, только поуже, чем у автомашины, покрышке. Прикатили повозки на резиновом ходу, — сволочи!

Жалкий вид немца в широком, не по размеру мундире и помятой пилотке, торчавшего в передке с ременными вожжами в руках и озиравшегося пугливо, враз настроил Лихова более мирно, спокойно. Да это ж парнишка, хотя у него на груди и болтается автомат, бьет металлической ложей по деревянному облучку брички. Это ж пацан! Да он, Родька, возьмет одной рукой за его голову и перекрутит ему шею из мочалы, оккупант и завоеватель не успеет пикнуть, даже открыть рта. Только надо ли его — пацана — убивать? Пацаненка?! И все-таки Лихов не спускал с него глаз, особенно с автомата, болтавшегося на груди. Немчик натянул вожжи, поторапливая битюга, и лошадь мотнулась вперед, голова ее с подстриженной гривой скрылась за орешиной, потащила туда же разваленный надвое круп. Когда наполовину втянулась за куст и тяжело нагруженная бричка, Родион начал выходить, крадучись, из-за широкой орешины. Оставалось пробежать немного за бричкой и сделать прыжок, подмять под себя немчика с его автоматом — неожиданно для себя передумал, пробежать пробежал, но не прыгнул и не подмял, а весело крикнул:

— Подвезешь, геноссе?

— Можна, — вздрогнув, ответил тот почти чисто по-русски, потянув руку к автомату и снова ее опустив: неизвестный человек, садившийся рядом, смотрел мирно, ласково и светло. — Добрый утро.

— Гутен морген, — поприветствовал и Родион, усаживаясь поглубже. За автомат немца он был спокоен, автомат глядел стволом в сторону лошади, повернуть его немчику не удастся, тем более не удастся выстрелить, а попытается — тут ему и капут. — Где, когда научился говорить по-русски, молодой человек? На фронте? Здесь?

— Нет, нет. — Немец покрутил головой на мочальной шее. — Еще до войны, в школе.

— Готовился к войне с русскими?

— Нет!

— А чего везешь-то на лошади! Куда? — Лихов ощупал лежавший посреди брички мешок. — Банки!.. Значит, консервы?

— Мясные консервы. Везу себе часть. Ви голодны и хотите покушать? Вам дать одну банку?..

— Удружи. Только не одну, парень, а больше. Видишь ли… — Что должен был видеть немецкий солдат, Родиону не удалось быстро придумать, и он не стал ломать голову, заметив, что хозяин подводы уже развязывает мешок, уже достает банки, целых четыре, звякая по ним автоматом. А еще натренированный слух Лихова уловил отдаленное завывание машины, не надсадное, значит, не грузовика. — Видишь ли, парень, мне некогда с тобой торговаться и вообще разговаривать, ты давай мне весь этот мешок, — немчик успел завязать его, — давай эти коробки, — он потряс что-то твердое и тяжелое в картонной коробке. — Не цукер, случайно?

— Цукер, да, сахар.

— Так я и знал. Давай две коробки сахара. А лучше — четыре, клади в консервный мешок, он, как видишь, не полный. — Немец и это его распоряжение выполнил, развязал снова мешок и засунул в него коробки с сахаром, не четыре, а пять, и вновь завязал, причем аккуратно, оставив недлинную петельку, чтобы удобнее было развязывать. — А теперь снимай с себя автомат. Ясно?

— Ясно. Пожалюйста. — Немец наклонил голову, мол, снимайте, пожалуйста, сами.

Машина завыла где-то поблизости, и Родион Лихов не снял, он сорвал с головы жалкого немчика автомат.

— Патроны в магазине есть?

— Есть, — не обиделся тот.

— Еще при себе оружье имеешь?

— Ней имею.

— Тогда поезжай. — Родион вскинул на горб мешок с продовольствием, повесил на плечо автомат и соскользнул с брички. — Шнель!

— Бистро! — подтвердил немчик и хлестнул вожжами по глубокому желобу на спине битюга. Он уезжал, не оглядываясь, он явно не опасался, что по нему будут стрелять.

Больше опасался обстрела Родион, отбегая с мешком в сторону от дороги, опять же за ореховый куст, не такой пышный, как тот, первый, но все же укрытие, и опасался обстрела не со стороны немчика, старательно погонявшего битюга, — немцев, ехавших сзади: их легковая машина — черный приземистый «бенц» — уже взбегала на мост. Но нет, кажется, не заметили. Раз едут с закрытыми дверцами, не сбавляя и не увеличивая скорость, стало быть, не заметили. А ехали, видел сквозь листву Родион, два человека, оба на переднем сиденье: шофер в пилоточке набок и пассажир в фуражке с большой тульей; заднее сиденье завалено багажом. «Сволочи, разъезжают как у себя дома!» — подумал Родион и, когда машина проскочила мимо куста, высунулся из-за веток по грудь, поднял автомат. Толком это оружие Лихов не знал, со стороны видел, а в руках держал первый раз, и спусковой крючок нажал без уверенности, что произойдет выстрел; а трофейный автомат застрекотал, да так четко и энергично, что Лихов скорее отнял палец от спускового крючка. И тотчас заметил, что черная легковая машина сбилась с прежнего ритма и безвольно ковыляет по влажной дороге. Значит, попало в нее. Значит, надо добить!

После этого Родион стрелял, уже тщательно целясь и ровными короткими очередями, хорошо видя, что пули попадают в кузов машины, на ней вспыхивают черные дырки, а сама она, припадая на осевшее переднее колесо, явно с простреленной камерой, неизменно воротит в сторону от дороги и вон уже переползла неглубокий кювет и — браво! — уткнулась радиатором в горелый пенек и сама вспыхнула, — значит, пули прошлись по трубам или бакам с горючим. Теперь не выпустить, ни в коем случае не выпустить из машины фашистов, если они еще живы. И Лихов посылал пулю за пулей в дверцы машины, в синий дым и пробившийся сквозь него грязный огонь, пока не заглох автомат: он высадил всю обойму, второй не было. Скорей подхватил мешок с загремевшими в нем консервными банками и, не вешая на плечо автомат, пригибаясь, побежал глубже в кусты. Бежал, лишь бы бежать, лишь бы подальше от происшествия и возможной погони, а очутился на втором усике дороги, лесном, возле коряги с растопыренными корнями, примеченной еще ночью. Теперь путь был известен: по дороге, по тропе вдоль ручейка, от него — в косогор, густо затянутый ельничком, там, в ельничке, к шалашу.

Дорога была верной, и Родион собирался идти шагом, а не бежать, но представил, что там произошло, на ломзинском усике: треск автомата, вспыхивающие черные дырки на кузове «бенца», дым и огонь, и снова заторопился, и не по дороге, не по тропе, а чащобой, запинаясь за валежник и корни деревьев. И как-то не заблудился в большом и все-таки малознакомом лесу, вышел к звенящему ручейку, а потом и к своим в косогоре, собравшимся в путь и сидевшим на колодине с рюкзаками у ног. Шалаша уже не было. И кострища как не бывало, — так всегда, уходя с ночевки, заметали следы. Лейтенант Ялов, завидев своего, встал, оправляя на себе гимнастерку.

Лихов подошел к нему и опустил на землю мешок с загремевшими и этим кое-что сказавшими о себе банками, на мешок положил черный трофейный автомат.

— Вот, товарищ лейтенант!..

— При каких обстоятельствах удалось раздобыть автомат?

Родион рассказал коротко, как встретился с немцем-повозочным, как затем обстрелял фашистскую легковую машину.

— За трофеи, за оружье благодарю, а за то, что стреляли, ставлю на вид. В нашем положении ввязываться в перестрелки не следует. Только при острой необходимости и по моему приказанию. Мы же легко можем вызвать преследование. А чем будем отбиваться? — лейтенант перевернул на мешке автомат. — Поди, с десятком патронов?

— Патронов больше ни одного нет.

— Вот видите… А по ближайшим тылам, наверняка, разнеслась весть: партизаны! Или: диверсионная группа, приказано уничтожить!.. Так что придется остерегаться. И поторапливаться, покуда туман.

Едва выбрались из тумана, поднявшись на новый бугор, как позади уже затявкали, ожесточаясь, собаки, заухали одиночные выстрелы, — пришлось не идти, а бежать.

Они пометались в этот день, пообрывали на себе без того драное обмундирование, потому что везде было собачье тявканье и стрельба. Тишину леса почувствовали только под вечер. И то подозрительной и жуткой казалась эта лесная в надвигавшемся сумраке тишина.