Ночевки под одной крышей, чаще из веток, коры и бересты, еда из общей посуды где-нибудь в лесной чаще, за одним пнем, одинаковые для всех трудности и опасности, боязнь нарваться на немцев — все это сближало окруженцев, они больше узнавали один о другом, научились распознавать друг друга на расстоянии по голосу и в ночной полутьме по общим контурам тела и, конечно, привыкли одинаково именовать каждого, окликать.

Так командира своего, Ялова, все называли не иначе, как «лейтенант», коротко и емко, что в условиях походной жизни, полной неожиданностей и опасностей, было немаловажным. Родиона Лихова звали или «Лихов» или «сибиряк». «Вон сибиряк разжигает костер»; «Пусть идет туда Лихов». Дезертир и самострел, оба мордастые, с выпирающими костями плеч, коленей, локтей, оба от дикого волоса и пыли белесые, оказалось, еще тезки, Семены. Потому и звать их стали тезками или Семенами; или — «Семен Левая ручка» и «Сенька Быстрые ноги», — это в отсутствие их и нечасто, в присутствии тезок частенько звучало: «Семен Первый» и «Сенька Второй». Пронумеровал их Семен Первый. Он был старше годами, считал себя во всем лучше, первее своего тезки; и образование у него, хвастался он, было чуть ли не среднее, маленько не кончил техникум советской торговли; и жил он, по его словам, в городах, занимал крупные должности, перед самой войной в системе «Главбакалеи», условия были — не хватало только птичьего молока; да и «Птичье молоко», конфеты такие, появилось бы, если б не помешала война.

Не в пример спутникам, Семен Первый то и дело вспоминал свою довоенную жизнь, говорил о ней с упоением. Для рассказов о всех работах и должностях ему не хватило бы и десяти лет блуждания по лесам и болотам, он не умолкал ни у потрескивающего костра, ни в кое-как излаженном шалаше перед тем как заснуть. Нельзя было из-за предосторожности говорить полным голосом, шептал на ухо тезке, но так, что слышали остальные.

В этот день лес попадался редкий, с прогалинами, и путники, опасаясь быть обнаруженными, меньше двигались, больше сидели в кустах, а пополудни очутились на краю чистого поля, и лейтенант Ялов скомандовал: «Обратно! Будем дожидаться потемок». И уж тут-то, в раскидистом ивняке, куда они забрались, Семен Первый поотводил душу, порассказывал, больше шепотом, про свою ранешную вольготную жизнь. Ялову надоела его болтовня, и он выбрался из кустов, сказал, что сходит, понаблюдает за пролегавшей неподалеку дорогой. Немного погодя, не выдержали напасти и Родион с Елсуковым, перебрались под куст по соседству и даже заснули на какое-то время.

Лихов проснулся — каркнула, пролетая, ворона. Перевертываясь на другой бок, разбудил Елсукова, тот заворчал, что не дают спокойно вздремнуть. И тотчас оба прислушались, приподняв головы.

— Говорит! — сказал Родион.

— Рассказывает, — подтвердил Елсуков. — И знаешь, не только о себе — о других. Разбираешь?

Теперь, когда его предупредили, Родион разбирал каждое слово в торопливом шепоте с прорывающимся смешком.

— …Ты думаешь, он какой-то такой, на все сто патриот? Не больше, чем мы. И, как нам, ему хочется жить, и, как мы, он тоже смерти боится. Еще больше боится! Я знаю эту интеллигенцию, только делает вид… А чтобы смело по жизни, грудью вперед…

— Так вот идет грудью вперед на восток, — тихий шепот и слабые возражения Сеньки Второго, — во всем командирском, не содрал с гимнастерки ни петлицы, ни кубари… чтобы сойти, если какой случай, за рядового.

— Подумаешь, что-то с себя не содрал! Он и должен во всей форме идти, раз кадровый комсостав. А идет на восток, так куда ему больше, в пасть немцам? Да они его — ам, и нет его. Да попадись мы сейчас в плен, немцы и нас с тобой из-за него, из-за остальных сразу пустят в расход.

— Мы-то при чем?

— При том самом, что вместе идем, а кто кого ведет, неизвестно, потому как у них оружие, а у нас тоже оружие: у тебя и у меня по ножу. У Елсукова, правда, еще и пудовые кулаки…

— И что ты, спросить тебя, предлагаешь? — шепот Сеньки Второго.

— Да ничего, просто так говорю.

— Гм-м! — выдавил из себя Елсуков с возмущением и громко, чтобы слышно было там, в ивняке, и два Семена услышали и притихли. — Если даже и просто!.. — И зашептал на ухо Родиону: — Ты слышал, сибиряк, что они говорили? Все слышал? Так не затевают ли они что-нибудь нехорошее?

— Похоже.

— Так надо же, пока не поздно, пресечь!

— Доложить лейтенанту? — спросил Родион. — А если как-то иначе? Если последить за ними, держа себя наготове?

— Во-во! — влажно дохнул вместо уха в лицо ему Елсуков. — Последить, в какую они сторону не сегодня, так завтра качнутся. Если побегут — загородить им дорогу, нам не страшно, у нас есть оружие, у меня к тому же, как они говорят, пудовые кулаки. Если вздумают сделать что-нибудь с лейтенантом… Он же такой, с кем рядом ложится, не разбирает, где растянулся, там и заснул. А надо, чтоб аккуратней, по-умному, возле тебя, возле меня, подальше от тех. И давай, Лихов, учредим караул, привлечем Лагутенкова, я сегодня особо зорко слежу, в самое темное время не засыпаю, ты завтра, Лагутенков послезавтра. Согласен? Начинаем с меня.

— Пусть будет с тебя.

Но и в этот, не свой, день караула Родион приглядывался к двум Семенам зорче обычного, пока было светло, держал их каждый миг на виду, они пошли за водой в мочажину, и он в мочажину, вроде бы посмотреть, где там получше, посветлее вода; Семен Первый отпросился у Ялова пособирать хворост, и он, Лихов, пошел, двое скорей запасутся топливом, не ходить второй раз. Ночью, как распорядился лейтенант, не спали, а шли и шли где по двое, где гуськом, но Родион неизменно держал под прицелом глаз которого-нибудь из Семенов. На рассвете, точно по лейтенантовой карте, пересекли последнее, уже убранное, пшеничное поле и врезались в старый сосняк, можно было дать себе передышку. Тут-то и пожелал бодрствовать Елсуков — он разошелся, его не клонило ко сну.

Следующая ночь застала их на берегу озера, в зарослях черемухи и лозы. Они и шалаш делать не стали, так утомились в дороге, кое-как разобрали нависшие ветки да подостлали под себя рваную одежонку и легли. Костер разводить тоже не стали, чтобы не привлекать лишний глаз через озеро, — там, на другом его берегу, что-то светилось и мелькало, по воде доносилось завывание автомашин и собачье тявканье вперемежку с человеческими голосами, неразборчивой речью. Но прислушивались к голосам и звукам недолго, всех сморил сон. Незаметно для себя заснул крепко и Родион, хотя ему и нельзя было спать, тем более что под вечер Семен Первый и Сенька Второй без конца отставали и перешептывались.

Проснулся, когда все звуки за озером смолкли, лишь на поверхности воды, слабо освещенной луной, взбулькивала невидимая рыбка. Лагерь же свистел носами, храпел. Два Семена, составлявшие левый фланг, насвистывали попеременно, казалось, соревновались, кто кого победит. Пока шли ухо в ухо. И лежали под одной шинелью ухо к уху, хотя Семен Первый был подлиннее, из-под шинели высовывались его голые ноги. Елсуков, спавший с правой стороны, скромно похрапывал. Килин свой храп перемежал с легким посвистыванием. Лейтенант, с вечера объявивший себя бодрствующим на первую половину ночи, хотя и без особого храпа и свиста, но спал, спал без задних ног, приткнувшись лицом к локтю его, Родиона. Он и ранее спал раскидисто, но спокойно, как спокойно всегда делал и говорил, — что бы ни говорил и ни делал и в какой бы это ни было обстановке. Уж такой он всегда ровный, всегда улыбчивый человек. И вот такого его Семен Первый готов продать немцам! Иуда! Нет, за ним надо глаз да глаз, он и других может продать с потрохами. Сенька Второй по сравнению с ним ангел. Но и за тем надо еще посмотреть.

Теперь, беспокойно раздумавшись, Родион знал, что больше он не заснет, дождется рассвета. На рассвете, перед новым походом, когда спутники начнут просыпаться, вставать и кипятить чай, удастся немного вздремнуть. А пока только прикидываться спящим. И он лежал без движения, даже похрапывал, а сам думал, думал о разном, перебрал в памяти все события последних дней, перекинулся мыслями в прошлое, на Чулым. Но представил пятистенник со скамейкой под окнами, рядком Алевтину, Леньку и мать, и чуть не вскрикнул от резанувшей по глазам, по сердцу боли. Ему вдруг подумалось, что они его видят вот такого, распластанного черт-те где под кустом, окруженца. Но он же стремится, начал оправдываться перед ними, перед собой Родион, поскорее выйти к своим. А есть люди… Есть, оказывается, не вполне надежные люди.

Родион осторожно приподнял голову и попытался разглядеть то место, где лежали Семен Первый и Сенька Второй. Ничего там не изменилось, двое спящих насвистывали носами, который-то еще немного храпел. С правого края доносилось шуршание веток, листвы. Там выбирался из укрытия Килин; на слабом лунном свету посмотрел на часы, пристроенные у него на руке с тыльной стороны кисти, и прошел к берегу озера. Стало быть, полночь, время дежурить ему. Но он там, У озера, покурил, пряча огонь в рукав гимнастерки да еще накрывшись шинелью, и затих, явно завороженный тишиной и спокойствием ночи, уснул.

На рассвете и Родион сколько-то минут спал. Что были это минуты, он не мог сомневаться, на берегу озера не стало светлей, разве самую малость. А проснулся — заворочались под общей шинелью тезки Семены, и один из них, ближний от Лихова, значит, Семен Первый, встал на карачки и на карачках выполз из-под свисающих веток черемухи, шурша травой и похрустывая попадавшим под ноги хворостом, пошел вдоль берега к одиноко стоявшей белой березе, она и теперь смутно, но проступала из мглы. Родион ждал, донесутся до слуха еще какие-то звуки, самые пакостные, но в той стороне было тихо. Будто испарился Семен Первый. Но нет, не изошел паром, поплескивает водичкой, похоже, что-то стирает. Раз стирает — не побежит!.. Вот и тезка его, поворочавшись, опять засвистел носом. Вон и светлей стало, даже намного светлее, что Лихов мог разглядеть лежавшего рядом с ним лейтенанта, его лицо, рот и нос, даже чуток отходящие в стороны при каждом вдохе крылышки носа. Ялов лежал на спине, ноги циркулем, руки вскинуты над головой. Мол, чего ему не разлеживаться, если тепло и спокойно. Опасаться? Надо опасаться своих спутников?.. Ну, есть же мастера заливать!.. У него даже подергалась кромка верхней губы, казалось, он сейчас улыбнется, обдаст золотым блеском зубов ли, коронок ли. Но губы остались сомкнутыми, даже плотнее, чем было, а в развилке бровей набрякла сердитая, не к лицу ему, складка, только причиной всему был пискучий комар, он покружил над глазами спящего, может, задевая за вершинки ресниц и бровей, и сел на щеку, начал примеривать свое жало, где и как его ловчее вонзить.

Родион, державшийся на локте, протянул свободную руку и смахнул кровопийцу кончиком пальца. И когда перестал наблюдать за лицом лейтенанта и вслушиваться в комариные писки, услышал совсем близкий шелест травы, а потом и шуршание веток: к изголовью их подбирался Семен Первый. Кто кроме него. Уже просовывалась между черемуховых прутьев рука, старалась разнять мелкие ветки — в это время Родион вскрикнул:

— Ты, что тут делаешь?! — чем и разбудил лагерь, все повскакали на ноги, Килин прибежал с берега озера.

Семен Первый только посмеивался:

— Да я что? Я ничего… Ни будить не собирался и ни пугать… Я хотел найти спички, обронил еще с вечера. Да вот они, милые! — И он поднял их с земли или сделал вид, что поднял, и погремел коробком.

Никаких доказательств злого умысла не было, и Лихов с Елсуковым перестали следить за Семеном Первым и Сенькой Вторым.