Отдуваясь и шумно дыша, Елсуков поплескался у самого берега речки — он же боялся воды — и прилег тут же, на зернистом песке, расправил могучие плечи.

— Уф!.. Что тебе банька, только и не хватало пара да веничка!

Плечи у него были могучие да натруженные, под мышками и на груди синели надавы от лямок нелегкой поклажи; он погладил, поразминал надавленные и затекшие места.

Два тезки, тоже обнаженные и мокрые после купания, лежали выше по берегу, на лужке; у обоих из-под плесенно-белой и, казалось, истончившейся кожи выпирали грудные узкие ребра; на брюхе мякоть и жирок еще были, отощали, да не совсем.

Родион, сидевший в берегу, на дернине, между Елсуковым и тезками — он успел обсохнуть, — как раз оглядывал спутников, подмечал, каковы они телом. Ничего, еще столько пройдут! Если он, конечно, достанет столько же или больше тушенки. Или — свежего мяса. Словом, шли шестеро на восток и еще, сколько надо, пройдут! А пока отдыхали после тяжелого перехода и освежающего купания.

В отдалении, под склонившейся ивой расположился рядовой Килин, крутил-вертел в руках развалившиеся сапоги Ялова, не знал, что с ними делать. Далее него, как и он, Лихов, на дернине сидел лейтенант; опустив на колени гимнастерку и некогда голубую, теперь выцветшую и пропоченную майку, он проветривал одежду, одновременно грелся на солнышке, подставляя ему то впалую грудь, то вислые плечи, попеременно одно и другое. Солнце слепило глаза, потому Ялов отвертывался от него, клоня голову с черными волосами, сбегавшими ему на правый висок лесенкой, одновременно протягивал руку к стоявшему чуть позади котелку с подогревшейся на солнце водой и плескал себе из ладошки на лицо и на грудь, а потом под мышки, под мышки с редкими волосенками, поеживаясь и скаля желтоватые зубы и вспыхивающие на солнце золотые клычки.

Семен Первый, навострив один глаз и прищурив второй, поднялся на локтях, усмешливо хмыкнул:

— Моется! Будто нельзя залезть в омут, как мы, окунуться с головой.

— Значит, нельзя, — возразил тезка. Они всегда не соглашались друг с другом и спорили, но не жарко, не зло. — Может, человек с малолетства боится простуды. Может, слабоват легкими, сердцем али еще чем. Не слышал, ночью покашливает?

— И мы с тобой, мало ли, гавкаем. А тогда напились из болота, маялись животами. Он стерпел жажду, не лакнул из-под кочки и уберег себя от беды. Осторожный!

— Это плохо?

— Чего ж тут плохого…

— Так чего же ты?..

— Так вон решил мыться из котелка. Уж мылся бы, на то пошло, из ложки, я бы чайную дал. А тогда, помнишь, угодили под дождь, вымокли? Ну, вымокли, беды-то, что вымокли, разделись до живого тела и обсушились перед костром. Он сидит на пенечке, повертывает к огню то зад, то перед, морщится, потому что не сохнет одежа по-настоящему. Мы скипятили воды, заварили чагу и хлещем чай самодельный кружка за кружкой; он выпил полкружечки и сидит, завязал горло платочком.

— Ну и что?

— Опять «что»?.. Не стал раздеваться, как мы, так всяк делает, как он умеет и хочет. Обсушились после холодного душа тем вечером мы, обсушился и он. Даже не кашлянул. Значит, поберег себя человек не хуже тебя. И теперь, стало быть, надо беречься.

— Да уж поберечься наш лейтенант умеет и может; сам схоронится от чего-то и тебе скажет, как схорониться. Но здоровьишко у него так себе, дрянь. Сколько, он говорил, ему исполняется нынче? Двадцать три года? Не исполнилось двадцати трех, говоришь, а уже два зуба обточенных или вставных. Слаботелый… Вон-вон опять, посмотри, поплескивает из котелочка, прикладывает руки к воробьиной груди!.. А зайти в речку боится… Зашел! Окунулся! Уже трет себя полотенцем, хахакает, — хорошо! Поглядели бы на него немцы, послушали бы, как он хахакает! Он бы у них похахакал, когда бы они его потащили без пересадки в гимнастерке и бриджах на березовый сук.

Елсуков, расслышав эти слова, заскрипел всем телом о влажный песок.

— А как бы его увидели и услышали немцы? Мы что, сдались бы?

Возмутился Родион:

— С какой стати мы попали бы к ним?

— Во-во, разобраться, с какой? Три недели не попадались, на четвертой надумали бы сглупить! Да вы что, мужички, опять за свое?

— Уж и сказать что-то нельзя… — проворчал Семен Первый.

— Сделали бы глупость, попали, и себя засадили бы в ихние лагеря и его ухойдакали, а, спрашивается, за что? Что он тебя и меня от фашиста спасал? Делил поровну черную крошку?

— Да так вышло, Елсуков… К слову пришлось…

— Пусть вдругорядь у вас не приходится. Ишь начали снова!.. Человек вон старается, почти вывел к своим, на его карте, подсказывает сибиряк, от силы три перехода до Селигера, там, по сведениям, застрял фронт ихнего наступления, по другую сторону озера наши, а мы попадем к ним или, еще поганее, сдадимся!

— Раскудахтался! — буркнул Семен Первый уже из рубахи, которую он надевал. — «Человек старается, да человек почти вывел»! Не говори гоп, пока не прыгнешь! И еще неизвестно, как встретят свои нас с Сенькой, а может, и вас.

Елсуков оттолкнулся локтями от земли и сел, мотая всклокоченной головой; из отросших за время блуждания по немецким тылам косм полетели песчинки.

— Нет, не может этого быть! Если мы выйдем и вынесем документы…

— Наградят орденами?.. Первым товарища Елсукова за поклажу тяжелую на горбу.

— Награждать, соображаю, не будут, но… Да вы что, парни, одурели совсем?.. О лейтенанте опять начали плести, дураки. О нас с Лиховым… Что мы с ним недостаточно воевали? Боялись? Лично я, если и боялся когда, так не за себя, за своих ребятишек, пятеро их у меня. Второй отец для них сыщется? Отколь ему взяться? Сиротство! И они, провожая на войну, чуяли, облепили со всех сторон и ревмя ревут; самая махонькая, Настюнька, так вцепилась в ворот рубахи, верите, не могу отодрать. Хоть ломай ей пальцы и ноготки-коготки: «Тятька!» А у тятьки вот-вот все оборвется внутри. И тут было однажды, чуть ли не оборвалось. Поначалу еще, когда увидел, поперли их танки, поливают огнем. Тут и вскрикнула опять махонькая моя: «Тятька!» И вцепилась на сей раз не в рубаху, не в ворот, а в горло. Как ни пытаюсь оторвать, не могу. С нею, Настюнькой, и выскочил было из ячейки, да сразу опамятовался — назад. Куда бежать-то, зачем? У вас было не так? Не кричали вам: «Тятька!» — Елсуков поднялся во весь рост, черный и страшный в своей наготе. — По-другому было, что вы тут всячески выражаетесь?!

— Да мы что?.. — сел на траве и затрепетал Сенька Второй. — Мы же так как-то…

— Не подумавши, — договорил тезка, прячась за ним и тоже трепеща.

— То-то мне! — уже начал отходить Елсуков. — Вон идет лейтенант наш, пусть, если слышал, поговорит с вами.

Лейтенант уже успел одеться, обуться и при всей форме, с пистолетом на одном боку и с планшетом на другом, весь подтянутый, шел берегом по лужку. Не в порядке были лишь сапоги, оскалившие белые зубы — гвоздики, пришлось обвязать их бечевками.

— Поднимайтесь! Быстренько! — на ходу бросил он Килину, и тот вскочил с лужка и, прыгая на одной ноге, начал вдевать ногу в устье штанины, густо унизанной заплатами. — Остальные, не мешкать со сборами! — Лейтенант подошел к четверым спутникам, уже натянувшим брюки и гимнастерки, и, потирая ладонью щеку, тихо и смущенно сказал: — Расположились как до войны. Как где-нибудь на покосе!.. И я сам потерял голову, завидев проточную воду и свежий лужок. А вокруг немцы-фашисты. Не от одной ихней погони сумели уйти, а тут могли влипнуть, пропасть ни за что ни про что. Потому что недалеко фронт, я прикинул по карте, не более тридцати километров. И, сидя на берегу, я отчетливо слышал в той стороне, на северо-востоке, разрывы орудийных снарядов, обвалами. Значит, там, в озерном дефиле, война. Сплошной линии фронта, думаю, нет, кругом леса и болота, но деревни и хутора поблизости от передовой, конечно, заняты немцами, так что приказываю всем: осторожность! Больше так беспечно, как здесь, не располагаться, — он с неудовольствием оглядел залитую солнцем полянку, еще недавно самого его привлекшую чистотой, — и одежду и обувь с себя не снимать. Через пять километров небольшой выселок, — обернулся он к Лихову, — сходишь, разведаешь. В дома заходить только с огородов и сперва осмотревшись. И ничего в деревне не брать, решительно ничего, только уточнить обстановку: на Селигере ли еще фронт. Я понятно говорю, Лихов?

— Понятно, товарищ лейтенант.

— Собрались? Поклажу на плечи, пошли!

Вскоре, точно, увидели деревеньку в полтора десятка домов и остановились в березовой роще. Родион вскинул на плечо трофейный автомат с запасом патронов (патроны он раздобыл прошлой ночью, при стычке опять же с одиночным немецким солдатом) и направился между кустиками. За ним увязались два Семена, они оба клялись, что на выселок не зайдут, только понаблюдают со стороны, и Ялов не стал возражать, правда, предупредил опять: осторожно!

Часа через два Лихов вернулся один.

Лейтенант, завидев его, резко поднялся с валежины.

— А хлопцы? Где хлопцы?

— Они там…

— На выселке, что ли? Было же сказано, на выселок не ходить.

— Они и не заходили, на выселке я был один. Немцев там нету, бывают только проездом. До озера Селигер по проселку двадцать пять километров, фронт держится там. Но пока немцы не наступают, будто бы ждут пополнения. А еще я узнал ненароком, вчера тут, над дорогами, летал наш самолет, бомбил их колонну. И вот когда я шел обратно сюда, наткнулся на грузовик, заскочивший в кусты и тут попавший под бомбы. Поодаль в борозде лежали два убитых фашиста, на одном — новые хромовые сапоги. Не подумав, я рассказал о них Семенам. Семен Первый загорелся: «Пойдем, снимем с фашиста!» Сенька Второй даже добавил: «Отдадим нашему лейтенанту, он, можно сказать, без сапог».

— Забота о лейтенанте, о его сапогах! — вспылил Ялов, что с ним случалось нечасто, и приподнялся на носках своих хромовых, с подошвой, державшейся на бечевках. — И потащились туда вон, в кусты? И глупо погибли?

— Семен Первый, один. Его тезка вот-вот подойдет, моется у ручья. — Родион прикрыл ладонью глаза, их и теперь обжигало тем страшным видением: на проселок за теми кустами выкатилась грузовая машина; в кузове сидели и стояли солдаты в немецких серо-зеленых мундирах и палили из автоматов — начал квакать один автомат, включилась в концерт целая дюжина. А из кустов по сжатому полю, пригибаясь, бежал человек, тащил под мышкой головками вперед сапоги. Немцы стреляли по нему. Настроившись, они ударили залпом. И человек с сапогами — Семен Первый — как бы споткнулся за что-то и рухнул на землю. А немецкие автоматчики, гогоча, все стреляли, уже по тому месту, где лежал человек, и прекратили стрельбу, убедившись, что тот не поднимется. Грузовик прибавил проворства и скатился в низину. Все. Погиб человек ни за что ни про что!

В потемки уже Родион Лихов сходил на сжатое поле и похоронил Семена в воронке от бомбы, принес и положил перед лейтенантом прошитые автоматной строчкой по голенищам, но еще прочные сапоги.

— Вот. Может быть, пригодятся…

— На могиле поставил какой-нибудь знак?

— Насыпал земли и воткнул затесанный колышек с именем и фамилией.

— В скольких метрах приблизительно от деревни Березовки? На юг? Кажется, на юг?.. Далеко ли от дороги? От кустиков?.. — расспрашивал лейтенант, сам в темноте быстро писал, шурша карандашом по блокноту.

Родион отвечал не очень охотно, не очень уверенно. Под конец спросил:

— Не домашним ли собираетесь со временем сообщить?

— Собираюсь. А как же? Кто сообщит о гибели человека, если не мы?