Лейтенант Ялов знал, что путь им перегородит река, она значилась на карте, но он не думал, не предполагал, что река будет такой широкой и многоводной, они подошли к ее берегу всем скопом и оробело попятились: вода шла вровень с кромкой дернистого берега, шла одним дружным потоком, неудержимо, несла на себе по-разбойничьи набитый лист и ветки деревьев, кору, хвою, щепу. За рекой начинались заливные луга, там, казалось, всплыли и чудом держались всяк на своем месте ивовые кусты. Заречный берег терял свои очертания, переходил в болотные топи. Это, конечно, ливневые дожди напоили досыта землю, взбодрили речушки и реки, затопили низкие места.
Пришлось укрыться в кустах и прикинуть по карте, далеко ли справа и слева деревни. Недалеко, километрах в двух Верхняя Сомовка, километрах в трех Сомовка Нижняя, там могут быть переправы, надо выслать разведку. Родион Лихов предложил было тут же переправиться вплавь, одежда и вещи поплывут перед каждым на плотике, но едва успел все это объяснить, как неподалеку затарахтело, и скоро все увидели грузовик, полный серо-зеленой немчуры; машина проскочила к самой реке и побежала далее берегом, разбрызгивая в стороны жидкую грязь, — даже обсуждать предложение сибиряка окруженцы не стали. Да тут увидят с дороги, перестреляют, не целясь. Значит, надо искать переправу в другом месте, лучше бы — мост.
Ялов приказал Лагутенкову идти в сторону Верхней Сомовки, все видеть и слышать, запоминать, сам, оставив старшим Килина, взял направление вниз по течению реки, вдоль дороги, по которой только что проехали немцы, но пошел стороной и кустами. Вплавь, бродом, на лодке или по сохранившемуся где-то мосту, а должны переправиться сегодня же. И так задержались: мешали дожди. Лейтенант больше надеялся, что он раздобудет лодку или нападет на след лодки.
Он уже зрительно представлял: ночь безлунная (еще не народилась луна), берег реки, двухвесельная лодка… Сам покидает берег последним, плывет с перевозчиком Лагутенковым… Позади, выбираясь из колдобин, завывает грузовая машина, она даже чертит светом фар поверхность реки. Но теперь уже не опасно, лодка шуршит в прибрежной осоке (противоположного берега), остается проплыть по затопленной луговине, но там прикроют кусты…
Опять завыла машина, уже не воображаемая, а всамделишная, грузовик, только, кажется, не с солдатами в кузове, точно, не с живым грузом, а мертвым, с поставленными торчком свиными и бараньими тушами. Раздобыли господа оккупанты, везут на солдатскую кухню! Думал ли он, Ялов, до этой жуткой войны, что когда-нибудь будет пробираться по своей земле скрытно, таясь по кустам (он спрятался под непроницаемым шатром ивы), а мимо поедут, ничего не опасаясь, фашисты, повезут взятое грабежом? И присниться не могло! А они вон едут, везут только что освежеванный скот. Попадись им ты, и с тебя шкуру сдерут, ничего же человеческого в них нет.
Надо было выбираться из укрытия, идти, а Ялов медлил, прислушиваясь. Где-то опять тарахтела машина. Или казалось, что тарахтела, поскольку не вырывалась из-за кустов, не разбрызгивала жидкую грязь. Древний старик во всем выцветшем, с выцветшей бороденкой показался на обочине грязной дороги, его Ялов негромко окликнул и поманил к себе в куст. Дед сперва расспросил молодого человека в командирском обмундировании, кто он такой, куда пробирается, и, только убедившись, что человек этот свой, окруженец, развел ветки ивы, сделал в них лаз и показал крючковатым мизинцем вдаль, куда уносила свои воды река.
— Вишь, там облаками тополя и березы?
— Ну, вижу, — подтвердил Ялов.
— Там Нижняя Сомовка, наш вчерашний колхоз, сегодняшнее уж и не знай что. Там есть мост, и хороший. Но там теперича немцы, быстро задержат и посадят в кутузку, вздумаете бежать — перебьют. А ближе тех облаков различаешь одиночное облачко? То липка на берегу. Уже старая. От той липки через реку — вишь, будто выложено из спичек? — это наведенные лавы, чтобы с выселка людям ходить, сам выселок за бугром. Вот по тем лавам, если умеючи, пройдете и вы.
— Что значит, умеючи?
— Вишь ли, он, немец, его фашистское благородье, тоже не набитый дурак, знает, крестьянину и сено косить надо, и хлеб убирать надо, — чтобы потом взять с крестьянина сено и хлеб, — ну и позволяет ему ходить туда и обратно через реку. Позволяет ходить, а сам из деревни поглядывает, кто, какой на лавы ступил. Мужик с бабой, она с граблями, он с вилами, — что ж, проходите; если окруженец раненый, на костылях али в кровавых бинтах — чесанут ради собственного удовольствия. По солдатам и командирам обязательно чесанут. Пулемет у них затащен на колокольню — во-он она, торчит пикой из облаков, — с нее видать далеко. Ну и хлещут вокруг. Даже ночью не дают себе передышки, освещают и деревню и за деревней ракетами и пуляют. Но больше так, не по цели, в белый свет.
Лейтенант Ялов не мог не верить старику, хотя рассказ его вызывал сомнение. В чем-то сомневаешься — проверяй. И, попрощавшись с дедком, торопившимся в Нижнюю Сомовку, и наказав ему об их встрече не распространяться, перебрался под другой куст, ближе к лавам, стал наблюдать, кто там ходит и как ходит, а главное, как ведут себя немцы, правда ли, что хлещут из пулемета, чуть появился подозрительный человек.
Минут двадцать на лавах никого не было. Первым объявился велосипедист, босоногий мальчишка, ехавший с той стороны; он бойко пересчитал колесами перекладины-доски, пропевшие какой-то несложный мотив, и вымахнул на крутой глинистый берег; тут, правда, плюхнулся в грязь. Никто даже для острастки по нему не пальнул. Не стреляли и по мужику с бабой, торопившимся в луга, только не с вилами и граблями, а с косами. Преспокойно прошел с сеткой-наметкой на длинном шесте какой-то рыбак. Тишина. Было похоже, что никакого догляда у немцев за лавами нет. Но как ручаться, есть или нет!
Ялов еще посидел с полчасика, затаившись: ни людей, ни машин в поле обзора, ни взрывов и выстрелов, ни людских голосов, и по-за кустикам, по-за кустикам начал пробираться к своим. Кое-что выяснилось, к примеру: можно пройти всей компанией по лавам, можно преодолеть водную преграду на лодке, если сыщется лодка, можно, как предлагал Лихов, форсировать реку вплавь, но безопаснее в одном, другом и третьем случаях все-таки ночью. Пока надо ждать. Тут и до вечера осталось пять-шесть часов, при хорошей погоде дождутся. Растолкав в стороны гибкие ветки тальника, Ялов сощурился: солнце. Оно било в упор, но не дышало жарой, а обдавало теплом, потому что после дождей было влажно. В пышной и влажной зелени вольготно раскинувшаяся земля, и высокое, в грузных кучевых облаках, небо — все, как в прошлом, как в позапрошлом году, мир и покой.
«Война!» — хлынуло тяжелым холодом в душу, как только продрался сквозь заросли ивняка, увидел своих: во всем грязном, мятом, затасканном, немытые и небритые… Килин, обхватив обеими руками винтовку и приткнувшись к ней носом, храпит: немудрено, всю ночь провел на часах; Елсуков что-то починяет иголкой, выписывая правой рукой большие круги; Семен-самострел размотал на руке грязный бинт и дует на поджившую рану, ее можно уже не завязывать: разит гнилью, но не от раны, а от бинта, и Семен прячет его с глаз долой, под кустом; на горелой и обмытой дождем валежине сидит Лагутенков, тоже вернувшийся из разведки. Ялов, хлопая его по плечу, присаживается рядом.
— Ну как там?
— Немцы. Везде немцы. — В голосе Лагутенкова озабоченность и досада. — В Верхнем Сомове стоит на отдыхе пехотная часть. Мост через реку под охраной. Лодок на речке не видно. Одна тетка объяснила: все лодки позабрал герман еще попервоначалу. Кто не сдаст свою, не пригонит к штабу — расстрел. Кто не сдаст оружие, дробовушку какую — расстрел. За диверсию, за нападение на немцев — повешение. Тетка сказала, что в деревню лучше не заходить. Лучше…
— Сами, сами разберемся, что хуже, что лучше, — остановил его Ялов. — Пока решение такое: до вечера хорониться в кустах, готовить из подручного материала плотики, с наступлением темноты… — При упоминании о плотиках, заметил лейтенант, сидевший сбоку Елсуков заоглядывался пугливо. Что его вдруг испугало? — С наступлением темноты коллективно прикинем, что делать дальше. А теперь главное — плотики, два, три.
— У меня готовы, — подал голос Родион Лихов. — Четыре. Остается спустить на воду, погрузить манатки и плыть.
— Это хорошо, что поторопился, успел. Надо посмотреть, какие они получились. Рядовой Килин!..
— Есть Килин! — сразу проснулся тот, поднял голову.
— Остаешься тут, бодрствуя. Лагутенков, — наблюдение за лагерем, особенно со стороны прибрежной дороги.
— Слушаюсь.
— Лихов, пошли!
Четыре плотика из горелых бревешек были неказисты на вид, но хорошо, прочно связаны молодой гибкой лозой. Человека ни один из них, конечно, не выдержит, а одежду, кое-какие продукты, кроме того штабные документы — обтянутый плащ-палаткой увязанный тюк — они поднимут и переправят. Родион Лихов и тут сориентировался вернее других, выручает сибиряка знание жизни, близость к природе, смекалка.
— Ну что ж, отлично, сибирячок. Можешь до вечера отдыхать.
Только отдыхать ни Родиону, ни всей группе окруженцев не довелось даже полчаса: в той стороне, откуда они в это утро пришли, за полями, за перелесками, за бугром поднялась беспорядочная стрельба. Кто-то гнался за кем-то, скорее фашисты за окруженцами. Медлить было нельзя, и Ялов приказал:
— Собираться! Быстро! — Все заспешили со сборами и вскоре были готовы, порывались бежать к речке, один Елсуков переминался с ноги на ногу и виновато покашливал.
— В чем дело? — недоуменно спросил Ялов.
— Не могу. Всю жизнь прожил в безводной степной деревушке, боюсь не глуби — воды.
— Да вам надо только держаться за плот, это же просто.
— Не могу, товарищ лейтенант. Хоть расстреляйте на месте, но не могу.
— Ну что ж!.. — Ялов постоял, нервно и торопливо соображая, при этом на щеках его то быстрее, то медленней двигались желваки, казалось, по-за кожей смугловатого лица перекатывались нетерпеливые волны. — Ладно… — И окликнул Килина, уже разбиравшего перед собой гибкий ивняк: — На переправе будешь ответственным ты, помощником твоим Лихов. Пошли! — И те кинулись к упрятанным в прибрежных тальниках плотикам. Елсуков опять топтался на месте, соображая, куда его поведет лейтенант. Может, знает, где тут неглубоко, пойдут бродом. Но страх же, все равно страх!.. И махнул рукой, заговорил прерывисто, шумно дыша:
— Раз в свое время не научился малому — плавать, теперь ничего не поделаешь. Много всего упустили, пока текла мирная жизнь, теперь на фронте расплачиваемся. Городами расплачиваемся. Землей. Конечно, землю и города не на совсем отдаем, но отдаем, а какими их получим обратно, еще неизвестно. Жизни свои отдаем без возврата, уж это точно, как пить, И что делать тебе, смертному, если допущен зевок? Залезай в воду, пей ее, покуда не захлебнешься. Все правильно, не возразишь.
Ялов, слушая его, отмечал, что за бугром стреляли все хлеще. Оттуда доносилось тявканье своры собак, не иначе как наших преследовали немецкие автоматчики, надо было спешить к лавам.
— Цивильная одежда, рядовой Елсуков, есть?
— Делили той ночью принесенное Лиховым, досталась рубаха, несу в «сидоре».
— Есть кепка или фуражка?
— Войлочная шляпа домашней катки.
— Переодевайся в цивильное. Быстро! — Одна из собак, тявкая, перевалила бугор, а это значит, была в километре, если не меньше, поэтому Ялов снова заторопил Елсукова, уже в темной рубахе поверх гимнастерки: — Шляпу! Надевай шляпу! — Тот натянул серую войлочную до самых ушей. — Еще что в «сидоре» есть?
— Да всякая бяка. — Вот теперь голос Елсукова немного обмяк, он начал догадываться о цели переодевания. — За плечами нести «сидор» али как?
— А ты брось его. Оставь тут, в кустах! И вырежь себе подлинней удилище! — Сам лейтенант вырезал себе длинное, из гибкой талины. Переодеваться в цивильное посчитал недостойным для советского офицера, только снял пилотку и ремень, сунул в карман. — Готово? Пошли. Быстро! — Когда же пересекли дорогу, повернули к реке и увидели лавы, приказание было другое: — Потише! Спокойно, будто идут с удочками два рыбака.
— Есть!
Ялов шел к лавам первым и, собственно, сам, своими ногами регулировал скорость движения: выносил одну ногу вперед так медленно, тяжело, будто было на ней с пуд грязи, а вторую подтягивал, волоча, по земле. Позади, во всем разобравшись, копировал его с вариациями Елсуков, даже прихрамывал, делая вид, что полукалека. Следят за ними немецкие часовые из Нижней Сомовки или режутся в карты, что им не до слежки? Сумеют они разобраться, если даже следят, кто подходит к реке, или сработает примитивная маскировка? Должна бы сработать. Должны перейти на тот берег реки! «Перейдем? Ведь перейдем?» — спускаясь по береговому откосу, спрашивал Ялов, заглядывая в реку. Но река, обдавая сыростью и прохладой, не отвечала, она несла свой поток с привычной и тупой молчаливостью, немо. Ничего утешительного не говорили и лавы, когда ступил на них Ялов, щелястые доски настила прогибались под его тяжестью да скрипели и ныли: они сирые, подневольные, им тяжело жить. И только молодые березки на том берегу, развернув зеленые полотнища флагов, ничего не опасаясь, кричали: «К нам! К нам!» А еще лейтенант увидел за поворотом своих, они переплыли реку и меж затопленными кустами выбирались на берег. Ноги Ялова так и рванулись из туловища, устремились вперед. Правда, он не дал им самовольничать, заставил ступать по доскам лав не спеша.
Сделал несколько шагов ни шатко ни валко и с ужасом, пронзившим всего и приподнявшим волосы на макушке, подумал: а ведь могут убить. Вот сейчас кончивший банковать фриц, заглянув в проем колокольни, даст пулеметную очередь подлиннее, и полетите вы, ряженые, вглубь, к рыбам, и не вы их, а они вас сожрут. Перво-наперво, как это бывает с утопленниками, обсосут губы, уши и нос, округлят, оболванят голову с помощью, конечно, речного течения. А может быть, обойдется без стрельбы, — если компания фрицев не оторвется от карт. Они же играют азартно, на деньги. Только бы не прекратили игру! Только дойти бы до той вон покосившейся стойки в перилах, что на фарватере реки! Всегда трудно начало. А начал что-то, как ни трудно, ни тяжело, считай, половина целого сделана, а половину осилил, остальное дастся вдвое легче, быстрей.
Левая рука коснулась стойки на половине. Теперь должны пройти остальное. Они, немцы, там еще поиграют! Еще поканителятся, кому идти по деревне, добывать на выигрыш яйки и млеко. Тут и канители вместе с карточной игрой надо не больше, чем на две минуты, даже на полторы. Теперь уже на минуту! Так что пройдешь, лейтенант, победишь! Ты от медведя ушел (от танкового удара по дивизии), от волка ушел (от бомбежки их пикировщиков), от лиски сколько раз уходил (от преследований уже в окружении), а от зайца (от какого-то фрица, картежника) немудрено уйти.
Но и еще один приступ страха испытал Ялов, пробегая, уже не вышагивая спокойно, а пробегая последние метры по лавам: убьют. Волосы с той стороны головы, откуда лететь пулям, начинали подниматься вместе с кожей, отдирая ее от черепа, — смерть! Застучит там, в проеме колокольни, их пулемет, хлестнет очередью поперек реки, и все кончится: ни реки не будет, ни неба, ни дышащего в затылок Елсукова, ради которого шел. А пока небо не проваливалось в тартарары, река текла в ту же сторону, даже играючи плескалась на мелководье, а под ногами оставалось все меньше досок настила. Последняя! Захрустел песок, защебетала по-птичьи подсохшая галька, и уже кинулась под ноги молодая трава.
Пулемет застучал, когда окруженцы бежали, прикрываясь кустами. Спохватились-таки картежники. Но они, наверное, спохватились, сами заслышав стрельбу. Только никакая стрельба теперь Елсукова и Ялова не страшила. Они были в надежном укрытии ивняка и ольховника, держали направление на три елки, что возвышались вдали. Остальной народ их группы был уже там. Люди одевались и обувались, сидя под елками. И все-таки одного не было, Лихова. Лейтенант уже хотел спросить, где Лихов, Килин, соскочив с пенька, доложил:
— Одного нет, но сейчас будет. Поплыл еще на тот берег.
— Забыл что-то?
— Решил перегнать плотики, может, пригодятся другим.