В тот день, потеряв грузовую машину и замешкавшись в незнакомом лесу, они не только оторвались от своих, но и попали в окружение. Начались тяжелые дни и ночи блуждания по вражеским тылам. Все опаснее было заглядывать в деревеньки, значившиеся и не значившиеся на карте, чтобы добыть что-то из продовольствия; да и протащиться лесным бездорожьем было непросто, всюду подстерегали нагромождения валежин и нераздираемые сети кустарников, болотная хлябь, зыбь.

Вот и опять бричка застряла передком между кореньями; из-под ног отощавшего за неделю гнедого конька, пузырясь, выкипает застоялая вода, а впереди, за частоколом осочин уже глядит зелеными от ряски, шаманящими глазами само гнилое болото. Гнедко весь напрягся, отчего на его крупе яснее обозначились мослы, дергает оглобли, но бричка не подается вперед, она глубже и глубже врезается передними колесами в размокшую дерновину.

И лейтенант, сдергивая с себя плащ, командует:

— Стоп! Будем разгружаться.

Все кидаются к возу, торопливо развязывают веревки и снимают с брички поклажу, несут кто на руках, прижав к животу, кто на загривке и кладут на сухое.

Ездовым в последние дни пристроился Лагутенков; он похлопал вожжами по мослам задремавшего было Гнедка, и тот рванулся и выдернул из засады передок пустой брички, забирая правей и правей, вышел на прежний свой след; по своим колеям ошинованные колеса покатились бойчее.

— Тпру-у, милок! Распрягать?

— Распрягайте! — кивнул лейтенант и присел на валежину. — Снимайте с лошади шлею и уздечку и пускайте пастись, пусть отъедается на свободе.

— Сами, что ли, пойдем дальше пешком?

— Пешими.

— А коняжка?.. Броди тут одна?

— Привыкли к ней, жалко?

— И вам, думаю, жалко, славный Гнедко, семь дней были вместе, мало ли, тянули сообща воз, и вот теперь… А если все-таки оставить при себе, пусть повезет кое-что вьюком?

— А тут скоро кончится лес, пойдут чистые поля, может, придется ползти, лошадь будет демаскировать.

— Но так, значит, и бросить? — заступился за конька и рядовой Килин. — А если немцу достанется?

— Какое же у тебя предложение? Застрелить и съесть лошадь?

— Я не сказал этого, съесть.

— А если обменить на что-то Гнедка? — подал голос Родион, с самого начала прислушивавшийся к разговору о лошади. Он тоже жалел ее и не хотел оставлять где-то в лесу, тем более пристреливать. — Если обменить на продукты?.. — Он подошел к Гнедку и потрепал его жесткую гриву. — В той деревне, где мы с Килиным были с утра, немцы позабирали у колхозников всех лошадей, приходится запрягать кое-как объезженный молодняк. А это все-таки настоящая рабочая лошадь, только дай ей подкормиться и отдохнуть. Вот и отвести вместе с упряжью и тележкой, отдать мужикам, те, смотришь, подбросят в обмен хлеба или крупы.

— Можешь отвести в деревню и обменить? — спросил Ялов.

— А что, можно… — Он оттолкнул от себя тянувшуюся к нему лошадиную морду и снова привлек ее к себе, легонько похлопал по отвислой губе.

— Тогда поезжай. Не распрягая, на бричке… Только осторожно, прошу.

— Ясно, ясно, товарищ лейтенант! — Родион принял из рук Лагутенкова вожжи и бухнулся в бричку на примятое сено. — А ну, Гнедко, трогаем!

Лошадь выбралась из ложка и по обратному скату косогора побежала размашисто, даже весело заржала, призывая кого-то в свидетели своей радости, что Лихов вынужден был придержать ее прыть, не дать снова заржать: как бы не услышали те, кого следует опасаться. Только придерживать довелось не так долго и без особых усилий, опять потянулась низина, забитая травой и кустарником, и бричка, даже по своему прежнему следу, еле ползла. Потом тащились по бурелому, объезжая сваленные стволы, и Родион, как и ранее на этой дороге, недоумевал: откуда столько дикого леса в Смоленской, а теперь и в Калининской областях? Да тут местами гуще, непроходимей, чем в сибирской тайге.

По лицу били ветки кустарника, в глаза, рот и нос лезли нахальные комары, — ну чем это не тайга?! — а колеса брички застревали между кочками и корнями, того гляди, перестанут крутиться. Уже не крутятся, затонули в жидкой вонючей жиже до ступиц! Родион привязал к передку пеньковые вожжи и спустил в мокрую траву и трухлявое гнилье ноги, обутые в кирзовые сапоги. Придется помочь лошадке, удружить напоследок. Он расставил пошире, поудобнее ноги и вцепился обеими руками в переднее колесо, выволок его из грязи и тины. Взялся за осевшее заднее. Потом тащил вместе с лошадью бричку, проклинал бездорожье и материл кружившееся над головой комарье. А настроение было хорошее, боевое. Пожалуй, даже запел бы про бродягу, бежавшего с Сахалина, или бродягу, переехавшего Байкал, да скоро, почти нежданно, дикий лес кончился, пошел прибранный, чистый, со слабо наезженной, но все же сухой и аккуратно присыпанной хвойными иголками дорожкой, — эта дорожка и ухоженный лес напомнили Родиону, что близко та деревенька, в которую они с Килиным заходили, крадучись, утром.

И теперь пришлось красться: гумнами, огородами, меж грядок, возле заборов. Лошадь была оставлена в кустах, у ручья, распряженной и привязанной к бричке. Родион проник через задние ворота во двор к уже знакомому человеку, бригадиру колхоза Перфильеву, оставшемуся за председателя (председатель и счетовод, оба коммунисты, ушли в партизаны), и застал Перфильева, как и утром, на дворе, под навесом, он что-то стругал легким рубанком.

— Вернулся? — спросил тот. — Потерял, что ли, своих?

— Нет, своих я не потерял. Вы говорили, что немцы забрали в колхозе всех лошадей, я пригнал вам лошадь с повозкой, мы дальше пойдем пешими, нам она не нужна. Возьмете?

— Отказываться не станем. Это вы, мужики, придумали хорошо, надо выручать русскому русского. Хорошо. — Бригадир Перфильев присел на верстак и раскатал на коленке кисет, собираясь закуривать и, конечно, угощать гостя, да услышал детские голоса, кажется, в раскрывшейся двери из избы в сени, и быстро скатал снова кисет и сунул в карман, сам сполз с верстака. — Пойдем-ка отсюда, солдат, чтобы лишний глаз не видал, тем более детский. Долго ли проговориться дитю? А у меня их шестеро в доме, на каждый роток не накинешь платок.

Они прошли огородами и лесом к ручью, булькавшему под ивами, к лошади, спокойно хрупавшей сено.

— Это, значит, и есть предназначенная? Тощевата, а в остальном ничего. — Как бы походя, бригадир разворотил легко давшуюся пасть гнедого коня и оглядел желтоватые зубы. — Ничего. — Обошел лошадь с хвоста и с крестьянским знанием дела, как это практикуется на конных базарах, потыкал рукой под брюхо лошадки, и не всей рукой, только пальцами, и не торчащими большим или указательным, а пригнутым средним и безымянным, чтобы не больно. — Не побитая вроде, не запаленная, — ничего! Ты вот что, парень, побудь с нею тут, я сбегаю, принесу вам еще что-нибудь из артельной кладовки. Утром я поскупился, дал хлеба да творога, теперь придется к тому что-то добавить. В чем у вас особо нужда? И сколько вас там, ежели не секрет?

— Не секрет, семь человек. А насчет нужды — во всем у окруженцев нужда, особенно в хлебе. Не откажемся и от чего-то сытнее. Позарез нужны спички, да спичек, думаю, у вас самих нет.

— Почему нет, спички у нас есть, запаслись, когда еще готовились к сенокосу и жатве. И потом были возможности запастись. Ты вот что… Откуда ты, упоминал, родом?

— Из Сибири, с Чулыма-реки.

— Стало быть, жди, сибиряк, побегу за добавком. Я сильно не задержу.

Он не задержит! Да если и задержит на час ли, два, надо ждать, без продуктов, прячась от живых людей, далеко не уйдешь. А что он, бригадир, дал тогда, утром? Две буханки печеного хлеба и два котелка творога из-под сепаратора. На семерых. Приземлились возле пенька и, не переводя дыхания, съели. Как видно, не понадеялся дядька, что дает своим людям, достойным; теперь, когда привели лошадь с телегой, изменилось мнение, подобрел.

Родион, оставшись без него, забрался в передок брички, облокотился на колени. Правого плеча и колена касалась голова лошади, обдавала парным и теплым дыханием. В нем было что-то домашнее, в этом дыхании. А дома самого не было. Над головой свисали ветки голенастых ветел, шевелившихся на ветру, отчего по рукам Родиона, по коленям, по черной, без единой травинки земле метались солнечные зайчики. Да и где теперь его родной дом? В Займище? Та давняя жизнь уже и забылась. На реке Чулым, в поселке Кипрейная гарь! Там мать, там Аля и Ленька, но возврата скорого туда нет и может не быть. Теперь самое близкое для него и родное то место в лесу, где Ялов со спутниками, ничем особенно не приметное, если не считать, что мокрое и гнилое. Они надеются на него, Лихова, ждут. Наверно, разобрались с документами, одни, менее важные, сожгли, другие, обмотав плащ-палатками и сунув в ящики, закопали, а самое нужное лейтенант сложил в полевую сумку, понесет с собой; теперь сидят у костра, отмахиваясь от комаров, посматривают, вот-вот появится из-за кустов с мешком продовольствия на горбу их посланец. И Родион ждал, тоже с нетерпением ждал, когда он сможет получить от бригадира Перфильева кое-какие продукты в мешке и потом выйти к своим и с победным видом вытряхнуть перед ними все принесенное: вот, берите и ешьте. Досыта! Это будет его самая счастливая минута скитальческой жизни. А жизнь эта трудна и опасна. Ведь какая образовалась в окружении пестрая группа: лейтенант, самострел и дезертир, прилепившийся к военным гражданский и два бойца из пехоты. И ничего, не разбегаются в разные стороны, выходят к своим, добывают себе продовольствие. Еще бы разжиться капитально патронами, те, что были, уже на исходе, тогда можно бы и пострелять при случае фрицев. Не все их бояться, пусть побаиваются они!

В стороне хрустнула ветка, опять хрустнула, и скоро из-за ольховых кустов выбрался с тяжелым мешком на плече бригадир Перфильев.

— Заждался тут, сибиряк? Зато не зря ждал. — Он нерезко оттолкнул локтем морду лошади и положил мешок в бричку, из него, незавязанного, вывалились на объедки сена каравай черного хлеба и звенья копченой грудинки, явно домашнего изготовления. — Получай и неси своим верным друзьям, пусть едят на здоровье и выходят к своим, потом всем скопом — на немца и обратно. Так там и передашь остальным.

— Хорошо, — вполголоса сказал Родион, засмущавшись.

— И не думайте, что колхоз вам дает только за лошадь с телегой. Больше — за другое, за самое важное, что еще сделаете. А лошади, лошади у нас есть. Лучших отдали в свою армию, а другие, поплоше, но ничего, тоже справные и езжалые, остались в колхозе, только мы их не держим на глазах у фашистов, хороним в кустах. Я не всю правду утром сказал, не уверенный был, что вы за люди, думал, какая-нибудь бродежня. Есть такие, шатаются по белому свету и стучатся в наличники. Дезертиры, говорят, появились, скрываются по лесам. Но — хватит о них. Завязывай куль и неси. Путь добрый!

— Спасибо. Спасибо, — повторил с дрожинкой в голосе Родион: столько у человека доверия! — Как хоть звать вас по имени, отчеству, чтобы запомнить?

— Перфильев. Перфильев, и все.

— Гнедко, надеюсь, пригодится, Перфильев?

— Почему же не пригодится? Справный конь. И тележка пригодится в хозяйстве. И сбруя… — Он подхватил из брички хомут, стал надевать на Гнедка. Видя, что окруженец уже пристраивает за плечами мешок, посоветовал: — Спички там, завернутые в тряпицу, не подмочите. А то без спичек в пути как без рук. Кроме сала в мешок положено свежей баранины, за нее беритесь сегодня же, может испортиться. А теперь, сибиряк, прощай, ручкаться некогда. Что навестили своих, благодарность.

— И вам благодарность. За все!

Через полчаса Родион был у своих. Они сидели рядком на валежине, успев распорядиться имуществом, но что сожгли, что закопали, понять было невозможно, никаких следов поблизости не осталось. Каждому был приготовлен рюкзак с кое-какими вещами и документами, а перед Елсуковым лежало что-то огромное, завернутое в брезент и обвязанное шпагатом; по бокам были пристроены лямки, чтобы тоже нести на горбу.

Родион, как было задумано, бросил к ногам спутников принесенный мешок и, сорвав с него вязку, вытряхнул содержимое на траву. Кроме кругляков печеного хлеба, мяса и сала, тут были мешочки, набитые шуршащим горохом, хрустящей лапшой; из отдельной дыроватой тряпицы выпирали углами коробки со спичками; и было тут несколько пар холщовых портянок и шерстяных, домашнего вязания носков.

— Получайте! — победно сказал Родион. Хотел рассказать, как встретился опять с бригадиром колхоза, о чем говорили, а главное, как смущался при похвалах этого доверчивого и добросердечного человека, да спутники особого любопытства к подробностям его похода не выказали, они сидели, раздумчиво потягивая самокрутки, потому от дальнейших словоизлияний воздержался, только спросил, обращаясь к Ялову: — Как понесем?

— Рассуем продукты по вещмешкам и, никому не в тягость великую, понесем. Шерстяные носки и портянки раздадим остро нуждающимся. Елсуков, ты говорил, на портянках одни дыры, — получай целенькие, неношеные. — Лейтенант подхватил из кучи одну за другой две портянки и бросил их Елсукову. — Килин, жаловался, что хлябают сапоги, получай пару носков. Лабутенков… есть у тебя в чем-то нужда? Нету? Хлеб и все остальное — по «сидорам». Быстро! — Он дождался, с разбором и дележкой покончили, пристроили за плечами поклажу. — Можно двигаться? Что там у вас, Килин и Елсуков? Удлиняете лямки?.. Готово? Пошли!