— Что без тебя было, что было! — восклицала Алевтина, усадив мужа за стол перед большой миской ухи; сама села напротив. — Утром проснулась Кипрейная — по Чулыму плывет лес: кто-то разомкнул боны, дал выход для бревен. А кто? Весь день разбирались да так и не разобрались. В потемки уже — новое происшествие: загорелся продсклад. И сперва вспыхнул сухой мох, наваленный кучей возле стены. Почему, с какой стати был мох? Оказалось, его драли в тайге и возили сюда два старика; хватились их, а они только-только бежали вниз по Чулыму на плоту; ты должен знать их, они оба из Михайловки.

— Кумовья?! — Родька даже сплеснул из ложки на скатерть.

— Упоминалось, что кумовья.

— Знаю. Один все богу молился да бормотал всякое из старинных книг…

— Второй, рассказывают, на словах был куда там, что тебе партийный…

— Умел маскироваться старик!

— А в поселке говорят: «Дурень! Оба они выжили из ума, раз на такое пошли». Продсклад же — его удалось отстоять — поджигали другие, заметали следы воровства. Там сразу же выяснилось, многого не хватает. Кто украл и выяснять особенно не потребовалось: испугались разоблачения и бежали на паре леспромхозовских лошадей два мужика, один из них Пентюхов.

— А еще, еще кто?.. — поторопил жену Родион. С обедом не торопился, положил ложку на стол.

— Второй — начальник рейда, фамилии не помню, до того — слесарь. Он, сказывают, и ключи к замкам склада подделал, и наготовил себе и компаньону ножей.

Вот какие они, повстречались в пути!

— Теперь, поди, далеко мчатся на паре, — продолжала Алевтина.

— Не мчатся! — буркнул, уставившись в стол, Родион. — Нет у них той пары.

— А ты откуда знаешь?

— А они нам попали навстречу сегодняшней ночью. Одну лошадь загнали, она потом сдохла, двух наших пытались забрать, да мы с Орловым не дали. Сумели отбить.

— У этого страшного Пентюхова? И его компаньона?.. — начала подниматься за своим краем стола Алевтина.

— А компаньона я не разглядел, было темно, я видел только Матюху.

— Так у него же оборона была.

— И у нас оборона.

— И у вас обошлось там без поножовщины, без стрельбы? Обошлось? Но все равно было что-нибудь жуткое, страшное! Ну, признайся, Родя. Ну, родненький!.. — Алевтина сорвалась со своей табуретки и подбежала к мужу, тоже вставшему, повисла у него на плече. — А есть, что ли, больше не будешь?

— Мне надо идти к Захарову. Вон на стенных часах скоро три, он велел прийти к трем. Тоже спрашивать будет…

— И я вместе с тобой. Куда ты, туда я! Потому что ты от меня что-то скрываешь.

— Придумает тоже, скрываю! — Родька прошел к вешалке и сорвал с гвоздя кепку, натянул до ушей. — Ну что я скрываю?

Алевтина сдернула с полки платок.

— Вот ты и скажи что. Не скажешь, пойдем вместе. Я же все равно от тебя не отстану.

— Ну что же, иди.

Это будет, знал Родька, мучением, идти рядом с нею по улице и выслушивать все те же упреки: не договаривает что-то, таит; за упреками опять начнутся расспросы, что было той ночью в тайге, как было и почему?

Алевтина на всем пути не произнесла ни одного слова, просто тащилась, уцепившись за локоть, и Родька имел время и возможность обдумать свой ответ Захарову. «Ночь была, темень. Тут еще товарищ Орлов упал, раненый, пришлось гнаться за бандитами одному. А где их скоро догонишь? Да и что я мог сделать против двоих? И говорю же вам, ночью случилось. Кроме ночи — тайга. Лошадей, которых не успели запрячь, они бросили, а сами на запряженном коне утекли». Главное, решил Родька, не упоминать, что встречался на дороге с Матюхой, останавливал его. Раз останавливал, должен был не отпускать. А он сказал: «Иди».

В приемной Алевтина наконец отцепилась от локтя, и Родион понял, что в кабинет она не пойдет. И лучше! Уж если краснеть перед начальством, так одному.

— Можно? — Он открыл дверь, а войти без позволения не решался, подождал, когда сидевший за столом Захаров кивнул.

В кабинете он был не один, тут сидел, облокотившись на подоконник и щурясь от солнца, Алексей, с головой, обмотанной марлей, сидела с краю стола переодевшаяся в нарядное пестрое платье Гликерия Константиновна, держала руки, сведенные в кулачки, у подбородка, готовая охать и ахать, и сидели в уголке кабинета, на краешках двух стульев, бок к боку, михайловские кумовья. Откуда они снова взялись?

Иван Иванович тоже принарядился по случаю приезда супруги, сидел в новой стального цвета толстовке, с орденом Красного Знамени на груди. Он же участник гражданской войны, ветеран; вместе с ним, оказывается, воевала и Гликерия Константиновна.

Машинально кантуя на столе цветной карандаш, Захаров подшучивал над стариками, в особенности над Осипом Макаровичем:

— Значит, причалили к берегу плот, ждете, не появится ли случайная лодка, не увезет ли обратно в Кипрейную?..

— Ждем. Право слово, сидим, ждем. Со вчерашнего вечера ждали. Потому как ум-то возвратился в башку: с какой стати бежим, чего испугались? Ничего же худого не делали. Тот мох, что драли в свободное время? Так куда сказано было, туда и везли, не держали заднюю мысль. А еще думали: куда побежали, зачем? Ну, приплывем по Чулыму в низовья, ну, проникнем на реку Чаю, там живут наши знакомые, переселились когда-то, а больно мы им нужны? Обедать посадят, а где ужинать и на другие сутки обедать? Тут хошь — в столовой питайся, хошь — дома вари. Опять же, подцепил хворь — требуй бюллетень, лежи дома, на печке. «Не-эт, — говорю куму, — давай приставать к берегу и — назад». И кум говорит: «Да, к берегу. На берегу ждать лодку али другую оказию». И вот сидим, кормим комаров, ждем. Провалиться скрозь землю, со вчерашнего ждали.

— Пешочком по берегу не хотели пройти? — хмыкнул Захаров. — Бездорожье, можно побить ноги? Помозолиться можно?

— Дак мы, товарищ Захаров, далече уж не ходим, все в поселке, по-стариковски. А тут нас уперло верст за двадцать, если не боле. Ну и одежу, одежу свою не хотели бросать, а захватили с собой всякой, и летней, и зимней, — не унести. Думаем, все равно покажется какая-то лодка. Может, наши куда-нибудь мимо на моторке поедут. Так и случилось, поехали. Мы заприметили их и стали кричать. И они подвернули к берегу, посадили нас. Вот так и произошло… Что поделать теперь, если попутали черти. Ну и боги, мало ли твердил о них кум. Бог да бог! Яхве с Иеговой да Иисус Христос с богородицей!.. Это все ты, кум! — Осип Макарович обернулся к дружку. — Все ты, праведник и угодник, вот тебе, вот! — Он хлестнул его по лысой макушке голицей один раз и другой.

— Ай, ай! — вырвалось у Гликерии Константиновны.

— Так раздеретесь, кумовья, — засмеялся Захаров. — Скажите, Осип Макарович, а кто стращал-то вас больше? Пентюхов?

— Он. Ну и тот, с усиками, из комбината. Оба они говорили, мол, плохо будет вам, старики.

— И вы поверили?

— Так теперь-то все разъясняется, а тогда вроде поверили, раз испугались и сели на плот.

Осип Макарович встал. Поднялся, держась за карман его брезентовой куртки, и кум.

— Чего еще скажем? — шепнул куму.

— Чего скажем… Были бы виноваты, товарищ Захаров, разве пришли бы сами…

— Ясно, — сказал Захаров, тоже вставая, и одернул на себе толстовку. — Все ясно, — подмигнул он жене. — Теперь идите по домам, старики. Идите.

Осип Макарович опять сел. Плюхнулся рядом и кум его.

— А что вам еще надо? Дорогу домой показать!.. Да вставайте же, поднимайтесь, деды!.. Помогите им, товарищ Орлов, и ты, Родион Лихов. Покажите дорогу домой…

Алексей сразу ушел к себе на квартиру, Родиона опять задержала («Ну как? Что?») Алевтина; он возвратился в кабинет, когда там оставались только Захаровы. Они сидели на деревянном жестком диване, тянувшемся по стенке от окна до окна, Иван Иванович, обняв жену, осторожно поглаживал ее плечико и, щурясь и улыбаясь, раздумчиво говорил:

— А я верю старикам, все произошло так, как они говорят. Запугали их, Геля, те негодяи. Но быстро одумались кумовья, превозмогли страх и взглянули на свою жизнь, на самих себя реально: жили в большом коллективе, работали и много ли, мало ли получали, не сидели голодом и не мерзли, захворали — осмотрел врач, поместил в больницу, вызволил из беды. А там, где-то там, на Чае-реке, кому они действительно очень нужны?.. Так что вовремя спохватились старики. Как ты думаешь, Лихов?

— Так же. — Родька, не успевший куда-то присесть, вытянулся у двери.

— Что случилось у вас там, в лесу, не расспрашиваю, мне уже говорили. — Захаров легонько кивнул в сторону жены. И все же спросил: — Лошадей отбили — спасибо, а те, что ехали на них, не дались?

— Нет.

«Почему нет?» — ожидал Родион, тем более видел, что глаза Захарова, прищурившись, уже спрашивали: «Почему?» — и набрал полную грудь воздуха, собираясь все, как было, рассказать:

— Видите ли…

— Не сумел задержать, теперь будешь оправдываться? Упустил начальника рейда, теперь, Родион Лихов, придется работать за него. Принимай завтра дела, приказ уже подписан. Возражений нет и не будет? А теперь можешь идти.

От Захарова до своего дома Родька не шел, а летел. Поначальствовать на участке он — с удовольствием! Он и лесопункт мог бы возглавить, если б его подучили. А в общем, и жизнь хороша, и жить хорошо!

Этого покуда не знала и не могла знать одна Алька, она сидела на скамье под окном в ожидании, когда он придет и все ей расскажет. Он еще и с домом не поравнялся, не перепрыгнул канаву, она уже привстала со скамьи.

— Ну?.. Как?..

— Да ничего, все в порядке. — Родион присел с нею рядом. — Начальник рейда, как ты знаешь, сбежал, приказано командовать на плотбищах мне.

— Ой, родненький! — только и выговорила Алевтина и обняла мужа за плечи. Уже когда вошли в дом, прикрыла за собой дверь и сказала: — А я думала, затаил ты что-то от меня.

— И это — таил… Таил от тебя, пока не сказал Захарову. Видишь ли, там, на дороге, я догнал Пентюхова Матюху и отпустил его, сказал, ладно, не тащить же тебя силой, не стреляться с тобой, гадом, иди.

Алевтина ладошкой прикрыла его рот.

— А добровольно, без стрельбы он не пошел бы?

— Где там! Мы встретились на дороге один на один, сообщник его проскочил вперед, Алексейко лежал позади раненый. Матюха сказал мне, что живым он не дастся; стрелять в него я не стал…