Штабеля, громоздившиеся вровень с макушками сосен, кое-где уцелевших от былых таежных пожаров, теперь стали ниже, как бы осели или усохли. В одном месте лес был выбран до самого дна, до блеклой травы, еще не успевшей зазеленеть на солнце, получился как бы коридор к песчаному береговому откосу. Коридором меж штабелями Родион и прошел к обрывавшемуся краю дернины, за которым начиналась широкая полоса искристого на солнце и пышущего жаром песка. Полоса голубоватой воды, игравшей огненными бликами, отделяла песчаный берег от сплошного наката державшихся на плаву бревен. Огромная излучина Чулыма, огражденная цепочками бон, была забита сплоченным и еще не сплоченным лесом. Самый близкий к поселку плот был готов, на нем стояла срубленная из мелких бревен избушка, над крышей торчала жестяная труба, только не валил из трубы дым.

А сосновые бревна темной, бронзовой желтизны все катились по песчаному берегу, в одном месте их тянули на канатах лошади, в другом толкали с обоих концов люди; фонтаны воды поднимались в тех местах, где бревна окунались в Чулым; окунались и, не торопясь, плыли вдоль берега, пока сплавщицы с бон, тянувшихся от плотов к берегу, не подцепляли их ловко баграми, не увлекали поперек Чулыма, к плотам. Блики солнца на воде, зеленоватые брызги фонтанов и белыми лилиями платки сплавщиц с баграми… Работает плотбище! Лес и лес по всему берегу, по всему плесу реки! «И все это мое, — подумал Родька. — Мое!.. — Чувствовал, что получается у него хвастливо, а не переставал твердить себе: — По моей воле складываются из пучков и связок плоты, по моей — поплывут вниз по Чулыму!»

Он соскочил с дерновины и, увязая по щиколотки в горячем песке, пошел к сплавщикам. Вот-вот начнется обеденный перерыв, надо потолковать с мужиками, выслушать их возможные жалобы. А жалоб и требований у них обычно с избытком, ты, начальник рейда, и одним их снабди, и другим полностью обеспечь, не снабдишь, не обеспечишь, пойдут жаловаться к директору леспромхоза. Побыв одну неделю в начальниках, Родион испытал, какой с него спрос: и работяги теребят, и леспромхоз обязывает, и…

Вот сейчас, только подойдет к сплавщикам, те заговорят о своих нуждах. Насчет брезентовки, может, и помолчат, потому что вчера многим из обносившихся дали, а вот о проволоке скажут и с особенным вкусом: «Будет, начальничек, проволока, работаем, не будет — лежим. А как иначе? Расползутся по Чулыму плоты, связанные лозой, кто будет отвечать? Мы?» Уж покуражатся из-за проволоки и сегодня, поговорят об ответственности!

Но сегодня Родион шел к своим подчиненным уверенно, зная, что скажет, если поднимется крик из-за проволоки; и скажет, и сделает: вывалит на песок целый воз самой лучшей по толщине тугими мотками. «Получайте и вкалывайте! Еще жалобы есть? Нету». Он, Родька, даже подумывал и сам кое над кем покуражиться, кое-кого завести перед тем, как признаться, что необходимая проволока есть, бригады могут ее получить. Где он добыл ее и как добыл, покуда не скажет народу, воздержится. Ох, «нелегкая это работа из болота тащить бегемота», как напечатано в Ленькиной книжке, которую читала накануне вечером Алевтина! Ох, хлебнул он мурцовки, пока проволоку добыл!

…Он и сам требовал от директора леспромхоза и технорука: «Проволоки!» Можно сказать, подступал с ножом к горлу, да те отвечали, что нету, пока нету. «Так что изыскивайте на месте». Это в тайге-то изыскивать! Чуть ли не на краю белого света! И Захаров, к которому пришел за советом, сказал то же: «Изыскивай! Попытайся пошарить на смолокуренном заводишке, это километров пятнадцать отсюда, может, у них еще есть. Когда-то была, завезенная для телефонной проводки. Потом им дали другую, лучшую, эта осталась валяться на складе, не исключено, что валяется и теперь».

В тот же день Родька был на смолокурне, разговаривал с директором, дядькой об одной правой руке, левую оставил на врангелевском фронте. И тот подтвердил — есть, лежит на складе. «Так продайте нам, леспромхозу?!» — аж вскрикнул от радости Родион. «Не можем, запрещено. Списать можем». — «Так списанную отдайте». — «За красивые глаза, что ли? Если у вас есть свое что-то к списанию, можем ухо на ухо обменить». — «Можем списать лесу бракованного, побитого древоточцем, и дать». — «Дров, что ли? У нас самих их сколько угодно. Разве так: мы спишем вам эту проволоку как забракованную, сделаем себе документ, вам — другой документ, будто бы продана…» — «Точно! Точно! — опять закричал Лихов. — По этому второму документу я плачу деньги, мне так и говорили в своей бухгалтерии и выдали…» — «Нет, нет! — замахал единственной рукой директор смолокурни. — Деньги нам не нужны, мы не можем их оприходовать. Давайте вместо них облигации, облигации мы можем оформить, как поступившие в дар предприятию от его коллектива. И на этом конец!» Но до конца было еще далеко, Родьке пришлось возвращаться в Кипрейную и сдавать в бухгалтерию деньги, брать облигации, с ними опять ехать к смолокурам, прихватив с собой десяток порожних подвод; уже ночью подводы были загружены и пришли в Кипрейную гарь.

Вот почему по вверенному участку работы Родион Лихов шел смело. Он резал к бывшей свой бригаде (и соседней) прямиком; подвода с проволокой (одна из десяти) делала крюк по-за плотбищу и берегом реки. Родька оглянулся — она уже догоняла его. Пришлось поднять руку, дать знак ездовому, чтобы придержал прыть.

В бригадах уже объявили шабаш, ка́тали останавливали стремившиеся по слегам к реке бревна, сдирали с рук просмоленные голицы; сплотщики где по одному, где гуськом тянулись с реки к бонам, нацеленным концами на берег, и по самим бонам, вжимая их в воду, прыгали в береговой мокрый песок; по привычке все стекались к зимней будке-обогревалке. Тут и встретил их начальник рейда. Они обступили его.

— Ну как?.. Как с обещанным?

— С каким именно? — будто бы не понял Родион.

— Еще спрашивает с каким!

— Посмотрите на него, субчика, он даже не знает!..

— Прикидывается!..

— Морочит нам головы! — подхватывали, кто обиженно, а кто и не скрывая зла, подходившие мужики.

— Сколько будем упражняться с лозой? Ни работы, ни заработка. Давай проволоку!

— Иначе не будет работы? — спросил Родион и, так вышло, подлил масла в огонь, рыжеватый мужик не из его бывшей, из соседней бригады подался вперед бородой, как бы занявшейся пламенем.

— Взялся за гуж, будь дюж. Нечего измываться над такими, как сам. Или стал начальником, можно? От тебя требуют работяги, а ты им — начхать?

— И верно, Родион, раз ты крупнее и крупнее начальник, — заговорил Осип Макарович, пробиваясь сквозь толпу и волоча за собой кума, — и раз ты над нами поставлен — давай! Мы новый план по силе возможности будем тянуть, не отстанем, но и ты не засекайся пегашкой.

— Вынь да положь проволоку!

— Положь!

— Ну что же… — Как раз подоспела груженая подвода, Родион одной рукой взялся за прясло, другой подхватил с воза моток. — На! — И бросил под ноги старику. Набрал тугих мотков в обе руки и побросал в песок. — Нате! И чтоб — покончить о ней разговор! Мало этой, привезем еще и еще! Чтобы не страдал из-за нас план!

Люди, немало удивленные тем, что произошло, на какое-то время примолкли, потом стали наклоняться над проволокой, робко и неуверенно щупать ее и пробовать вязать; наконец заговорили, позабыв раздражение, обрадованно, хвалили, что хороша проволочка, не толстая и не тонкая, в самый раз вязать бревна в пучки. Заключение сделал, как самый старший и авторитетный, Осип Макарович:

— Вот это да, постарался Родион Аверьянович, удружил мужикам. Нам с кумом она как бы и ни к чему, — старик легонько пырнул пучок проволоки носком сапога, — мы с ним при лошадях, но вот застопорилось у сплавщиков, и мы, катали, на мели. Теперь, считай, выплыли. И в таком случае можно по домам, на обед. Пошли, кум!

Родька уходил с берега последним. Шел тем же путем, через коридор меж штабелями, и тут неожиданно встретил Алевтину, да еще с Ленькой.

— Вы куда и зачем?!

— А мы к тебе, папка, — за сына и за себя ответила Алевтина.

— Мы за тобой, Родя, обедать, — сказал сын за маму и за себя. — А то опять позабудешь… — Ленька скользнул глазенками по лицу матери, мол, так ли он говорит.

И мать кивнула ему: так, так!

Родька последил за ними попеременно, покачал головой: что придумали! И еще что-то придумали, раз пришли вот так, двое, да еще нарядные, праздничные, Алевтина в сарафане красными маками, Ленька в белой рубашке и трусиках.

— Не знаю, Аля, что вас больше вело.

— Так это…

— Обедать? — Было приятно, что о нем думают его родные, и он собрал их в охапку. — И забыл-то прийти вовремя один раз, когда принимал дела начальника рейда. Да ладно, пошли! — Решил, что обо всем расспросит дома, вот подойдут к своему пятистеннику, сядут на лавочку под окошком, тогда.

И они пришли, сели. Это было привычкой у всех в семье, кроме Леньки (он уже носился по зеленой траве), вернувшись откуда-то, сесть на скамейку, передохнуть, прежде чем войти в дом. Родьке для этого хватило двух-трех минут. Через две-три минуты он уже спрашивал Алевтину:

— Так что?..

— А что? — Она закусила нижнюю губу и рассмеялась одними глазами.

И действительно, что? Ничего. Идет жизнь, была весна, наступило лето, вон отцвела яблонька в палисаднике, осыпала белые лепестки, так распустились золотистые одуванчики, и Ленька собирает их, бегая по лужку. А в глубине улицы, ниже их дома — Чулым: штабеля леса по берегу и лес, лес серой рябью чуть не по всему плесу реки. Родька прислушался: издалека доносило нарастающий клекот моторки, подплывала к пристани; а ближе, совсем близко, под коньком их пятистенника, бранчливо чирикали воробьи, навыводили потомства, а порядка в доме, стало быть, нет, вон-вон как настойчиво бьет крылышками и дерет пасть белоклювый, но уже оперившийся лоботряс, наседая на матку и требуя пищи. Родька проследил за его быстрым, хотя и неровным полетом, когда он преследовал мать, и обернулся вновь к Алевтине. В открытом вороте ее сарафана, ниже загорелой шеи, выступали не тронутые солнцем, совсем белые ключицы. Она сидела, щурясь от солнца. Но и сощуренные глаза ее, казалось Родьке, смеялись. И спрашивали: «А что?» И Родька обнял ее и коснулся губами ее глаз, шеи и ключиц. Ничего! У него есть жена Аля, есть сын Ленька и мать, есть дом и большая, интересная работа, что еще ему надо? Ничего!