В городе остановились неподалеку от тщедушной мелководной речушки на Средне-Кирпичной улице, в деревянном доме с каменным серым полуподвалом, как раз в этом полуподвале. Окна его были на уровне тротуара, и Родька, когда он еще поначалу зашел следом за Алексеем в подслеповатое помещение, сначала увидел в окне тротуар из щелястых досок и обрубленные до колен ноги, правда, ноги живые, семенившие по сгибавшимся доскам. Потом разглядел парня с темными волосами, в очках, что сидел в углу комнаты, за столом, обложившись толстенными книгами, и женщину с кружевным белым воротничком на темно-коричневой блузе, шедшую им навстречу.

Это были жена и сын Захарова. Еще дорогой Алексей рассказал Родиону, что они остановятся на городской квартире Ивана Ивановича, что в Кипрейную с ними поедет на два месяца его супруга, учительница Гликерия Константиновна, и что их, таежников, святая обязанность — Алексей так и выразился: «святая» — доставить ее в целости и сохранности, без происшествий.

Тогда же, на ночевке в лесу, старшой экспедиции, клюнув спиртного, похвалялся перед своим подчиненным, что его, Родькину, кандидатуру в ездовые и сопровождающие предложил он, он поручился за него перед Захаровым, после чего тот будто бы сказал: «Что ж, Родион Лихов парень всех мер, работящий и честный, под стать ему и жена его Алевтина, он любит ее, уважает мать и уж души не чает в сынишке… Так что пусть едет Родион. Пусть будет подальше от смуты, которая тут началась. Собирайся с ним в путь-дорожку, товарищ Орлов!»

Родька хоть и был тоже под дымными градусами (с непривычки и бутылка на двоих опьянила), а расслышал и взял в толк каждое слово Орлова. И пусть что-то неточно передавал Алексей, а суть оставалась ясной, разговор Ивана Ивановича с Алексеем был, Захаров интересовался судьбой Лихова, и за это ему большое спасибо. Спасибо опять за доверие: не побоялся отправить в поездку, причем дальнюю. Да он, Родька, выполнит его любое задание, не подведет!

Гликерия Константиновна, узнав, что они от мужа и с поручением мужа, принялась, конечно, расспрашивать, как у них там и что, а спохватившись, что держит гостей на ногах, извинилась и потащила их к вешалке, к расставленным возле окна стульям, а потом и за стол. Угощала чаем, сама ахала, охала, как она поедет в экую даль, на кого оставит квартиру и сына. «Ма-ама!» — поднимаясь из-за своих книг, упрекающе протянул сын. Он был невысок ростом, как и отец его, но широкий в плечах, уже развернувшихся, да и лицом походил на отца, подведи ему темные брови, будет Захаров-отец. И мать, ласково улыбнувшись ему, махнула маленькой ручкой, мол, ладно, согласна, большой. И вскоре выдвигала из-под кровати, наблюдал Родька, фибровый чемодан, одно вынимала из него, другое клала, готовилась в путь. Рассказала посланцам мужа, как и где найти книжную базу, — там ждала их библиотека для поселка Кипрейная гарь, чуть не полтысячи томов, где, в каких магазинах лучше приобрести скобяные товары, куда обратиться за струнными инструментами, — опять же на базу, только другую, культторга; все рассказала, что знала, и принялась топить печку и греть воду: перед дорогой надо кое-что постирать. «Ох, только начни, так наберется стирки до вечера! Господи, и как все сделать успеть!»

И по пути на Чулым Гликерия Константиновна все ахала, охала. Спустились в балку — «Ох, глубоченная! И как выберемся?», заехали в глухую тайгу — «Ах, батюшки, да тут же непроходимые дебри! Не заблудимся в них? Не попадем в когти медведю?». Всему удивлялась: и высоте сосен, и нескончаемости хвойного леса, всего опасалась и вроде бы трусила, а случилось, переезжали речку, сорвавшую мост, ловко спрыгнула с воза (она была в сапогах) и перешла бродом бурлящий поток.

Ночевать могли в притаежной деревне, там были срубленные из соснового леса чистые, аккуратные домики, располагайся в них, отдыхай, но попали в деревню еще засветло, солнце хотя и скрылось за дальней горой, но как бы призадержалось там, и расхрабрившаяся пассажирка предложила следовать дальше. Теперь долго не будет ни одной деревушки, объяснили ей, ни одного хутора.

— Что ж, ночуем в тайге!

Родион с Алексеем посоветовались и решили — поедут, ночуют у костра. По пути в город они тоже ночевали у костра, возле речушки. Там от них оставался готовый шалаш, натяни на него брезент, подстели под себя войлок и спи. Даже дров оставалось немало, а по берегу речки — густая трава, отпусти спутанными лошадей, будут сыты и далеко не уйдут.

Почти ночью они до места этого добрались. Все тут оказалось нетронутым: и шалаш из ивовых прутьев, и дрова кучкой возле кострища, и, конечно, трава по ровному и пологому склону к воде. Пока Алексей распрягал лошадей и привязывал их для выстойки к телегам, Родион надрал свежей бересты и разжег на прежнем месте костер, взвалил на него смоляной пень, не сгоревший во время прошлой ночевки. Огонь сразу пошел вширь и ввысь, подхватывая набросанные сушины и недогоревшие тот раз головешки, и высветил поляну между березами, получился как бы огромный, раздвинувший тьму ночи, шатер. Шатер маленький, то есть сплетенный из ивовых прутьев шалаш, прижался к земле, нацелясь входом к костру. Стало видно как днем и привязанных к облучкам телег лошадей с темными от пота шеями и мокрыми гривами, и телеги с намотанными на ступицы колес болотной тиной и грязью. После дорожной маеты, после темени и долгого молчания во тьме, при ярком свете, при частом и каком-то доверительном потрескивании костра, лишь изредка перемежаемом щелчками, было приятно посидеть всем вместе, перекинуться словом.

— От светит! От греет! — восклицал Алексей. — Так светит и греет — чувствуешь, Родион, — даже поджаривает всего. — Он приподнял на уровень глаз пальцы рук и поглядел на огонь через них, растопыренные.

— Даже просвечивает? — подсмеялся Родька.

— Точно, просвечивает, и не одни пальцы — нутро. Будь там какая чернота, нехорошее что-то, сразу обозначит, увидишь.

— И постараешься выжечь в себе черноту?

— Как всякое черное зло!

— Мальчики, мальчики! — мелодично пропела Гликерия Константиновна. — Вы начинаете философствовать, то есть говорить отвлеченно, вообще, а меня занимает частное и конкретное, я, признаться, побаиваюсь, не сожжем ли мы этой ночью тайгу: вон поползли коварные змейки огня по сухой прошлогодней траве к кустикам, под березы. — Она подняла с земли валявшийся прутик с обвядшими листьями и принялась бить по расползавшимся змейкам, загонять их обратно в костер. — Тут, тут, ваше место! Долго ли из-за вас до беды.

— Теперь, Гликерия Константиновна, пожары тайге не страшны, — сказал Алексей. Обогрев руки, лицо, он подставлял огню бок и спину. — Не шибко страшны. Потому как лист распустился, и поднимаются травы. А вот ранее было, в сушь весеннюю, поголу…

— Представляю, как страшно, ох страшно людям, когда горит лес. Еще страшнее зверюшкам, они, бедные, не знают, куда им деваться, в какую сторону бежать. И хорошо, что уже распустился полностью лист, поднимаются травы, не до больших и страшных пожаров… Ой! — вскрикнула она. — Не сгорит тайга, так сгорим сами. Уже горим, пахнет. — Она принялась выискивать в складках рукава шерстяной вязаной кофточки прилетевший из пламени костра уголек. — Так я есть, начал прилипать к пуху. — Скорее стряхнула его с рукава, посыпались искры. — Да и сами-то, мальчики, вижу, горите, вон от обоих валит дым!

— Это не дым, Гликерия Константиновна, пар, — засмеялся Алексей, поворачиваясь к костру другим боком. — Сгореть у костра живым и не спящим, как мы, Гликерия Константиновна, хитро. Вообще, не просто погибнуть в тайге.

— Не такая мачеха она человеку, тайга? Добрая фея? Успокаивайте, успокаивайте бедную женщину, навязавшуюся вам в спутницы! А на самом деле и клещ вредоносный может впиться, и ожалить подколодная змея. Я уж не говорю о медведе, он нас задерет и скушает с удовольствием. Или, скажете, что не страшен и мишка-медведь?

— Это точно, не страшен. Да он, мишка-медведь, сам боится человека, бежит от него со всех ног. Может, время, Гликерия Константиновна, принести водички, скипятить чай?.. Время? Сейчас сбегаю! — И Алексей подхватил с телеги котелок, метнулся к речушке. Возвратившись, — благо, что рогульки тагана сохранились после той первой ночевки, оставалось только положить перекладину, тоже готовую, — пристроил мокрый и шипящий котелок над огнем. — А медведь, точно вам говорю, Гликерия Константиновна, не охотник за человеком. Где там! И случая в наших местах не бывало, чтобы напал где-то и как-то на человека медведь. А вот улепетывать от людей ему часто приходилось. Раз в такую же летнюю пору, тоже на речке, только побольше этой, сплавной… смех!.. подходят утречком к берегу работяги, а он, товарищ Топтыгин, уже тут, ловит в заводи рыбу. А рыба на икромет шла, бок о бок, голова к хвосту. Так он лапой черпнет, выждавши, — есть! И сплавщиков не заметил, увлекся. А они — трое их было — как крикнут: «Ты что тут?!» — он и сиганул в воду, пошел так, пошел, где вплавь, где по дну, такие брызги поднял, что больше его и не видели, пересек речку, скрылся в кустах. Еще забавнее было на гарях, в малиннике… — Алексей повернулся к костру, уже не такому горячему, сникшему, передом и распростер над ним руки, чтобы досушить на себе промоченный пиджак. — Тогда и гарь кипрейная и малиновая уходила за перевал. Ну и пошли наши хозяйки по ягоды… Да вон лучше Родион расскажет, его жинка с теми была… Расскажи Гликерии Константиновне, Родион.

— Ну что ж, было… Мало ли и позже бывало… — Родька побросал в костер концы обгорелых сушин и полуприлег на земле, опершись на руку головой. — Значит, пошли соседки по ягоды, с ними моя Алевтина. На этой стороне перевала побрали, стали перебираться на ту. А там — мишка, обнял куст малины и чавкает. Он, конечно, и раньше пасся в малиннике. А тут вдруг люди, да целой компанией. И напугался, конечно, за-перебирал ногами, взад пятки, взад пятки. Струсившие было женщины осмелели — за ним. Бегут, а под ногами — что такое? — скользит. А это оставил после себя вещественные доказательства трусости Мишка.

— Да, выходит, не страшен человеку медведь, — заключила Гликерия Константиновна и поклевала прутиком котелок, — вода в нем бурлила и выкипала, заплескивая огонь. — Ну что же, молодые люди, успокоили спутницу, можно ужинать и пить чай. Заварка у меня приготовлена. — Она подала ее Алексею в распечатанной пачке. — Страсть как хочется пить!

Но сильнее, чем пить, путникам хотелось спать. И Гликерия Константиновна, забравшись под брезент, скоро притихла, наверно, уснула. Захрапел на возу, подсвистывая носом, утомившийся Алексей. Родион, сидевший у костра, все еще боролся со сном, нарочно держа на весу гудевшую после дневной жары голову и прислушиваясь, до ломоты в ушах и в затылке прислушиваясь к потрескиванию сучков, к гулу костра; этот гул временами затихал, и тогда начинала шипеть на огне какая-то сырая валежина, то вновь прорывался сквозь что-то его застилавшее, сопровождаемый усиленным треском, и тогда Родьке казалось, что костер, весь костер отрывается от земли и куда-то летит, вместе с ним летит он, Лихов. И опять — тише, спокойнее, что можно было расслышать не только шипение поблизости, но и плеск воды в отдалении; это плескалась на валунах беспокойная таежная речка; и там же, возле реки, то всхрапывали, щипля траву, то били о землю передними спутанными ногами их лошади, перебираясь на новое место, где целее трава. А был момент, которая-то из лошадей так захлопала всем телом о землю, что Родька привстал на колено: уж не волки ли там?.. Нет, это его коренной приохотилось покататься; и в темноте можно было разглядеть, она перевертывалась с боку на бок и терлась о землю хребтом, буйно храпела. Лошадь катается, говорит примета, к дождю. Но до рассвета он вряд ли соберется, а завтра пусть льет, они доедут до Кипрейной и в дождь!

И хотя ни одна крохотная дождинка не касалась рук и лица, костер горел, не умолкая совсем-то и не особенно ярясь, кони ходили поблизости, больше не беспокоясь, тайга черно и глухо молчала, как это бывает безветренной ночью, — ничто в мире, кажется, не предвещало беды, а Родька после того случая с шумно катавшейся лошадью почему-то чувствовал себя беспокойно. Ведь знал, хорошо знал, что в этих местах не водятся волки, а думал о них, почти видел, как они, злые, лохматые, каждый на брюхе, подбираются к лошадям. Точно знал, не будет нападения медведей, тем более поблизости от костра, а сам думал, думал о косолапом, затаившемся где-то, под каким-то деревом в темноте. Сидит, готовится к нападению. Вот сейчас кинется на гнедую трехлетку, что бежала у него всю дорогу пристяжной.

И тотчас услышал — заснув и мгновенно проснувшись, — гнедая кобылка (он определил по голосу), заржала. Заржала тревожно и жалобно. А остальные лошади забегали, топая, по лужку.

— Алексей! — вскакивая, позвал Родион.

Но тот уже был на ногах.

— Что? Где?..

— Что-то забеспокоились кони. Надо проверить.

— Бежим!

Костер уже прогорел, его слабый свет еле дотягивался до телег, составленных борт в борт, с опущенными на землю оглоблями. Правда, суетно выбивалась из туч половинка луны, и по другую сторону телег мужчины бежали при ее мерцающем свете. Посередине дороги, что вела с мостика через речушку, наткнулись на лежавшую лошадь. Она лежала, распластавшись всем телом, головой в выбоине с загустившейся грязью.

— Что-то неладное, — сказал Родион и наклонился над лошадью, потянул за жесткую прядь темной гривы. — Поднимайся! А ну, поднимайся! — Но лошадь елозила головой по черной клейкой земле, а оторвать ее не могла. — Что за черт?! — недоуменно сказал Родион и тотчас отдернул быстрым рывком руку, будто под рукой была не прядь гривы, змея. — Да это, Алексей, не наша лошадь, чужая. Смотри, она чалая, с темной гривой, темным хвостом. У нас нет таких лошадей. А удивительнее всего — без подков.

Наклонился и Алексей, ощупал лошадиные передние ноги, добрался до копыт.

— Точно, не кованая! Кто ездит на некованых лошадях! Странно… — Он прислушался, медленно разгибаясь. — Бежим-ка вон туда, за кусты, там, слышишь, возня. Слышишь?

Родион слышал. Даже голоса людей разбирал. На голоса, на возню и кинулся, огибая кусты с правой стороны, от речушки; Алексей метнулся левее. На полянка за кустами появились одновременно и оба увидели: стоит лошадь, запряженная в бричку, еще одну лошадь припрягают двое неизвестных людей; третий подъезжает верхом.

— Стой! — крикнули Родька и Алексей, так получилось у них, одновременно. Договорил уже строгим голосом Алексей: — Конокрады? Руки вверх и ни шагу, в противном случае буду стрелять.

И тотчас прогремел тяжелый, раскатистый выстрел, но не здесь грянуло, не на поляне, точно определил Родька, а где-то возле их телег, у костра. Выстрел всполошил неизвестных людей, двое из них бросили так и не припряженную лошадь, заскочили в бричку и рванулись вперед, зацепив оглоблей, сбили с ног Алексея; третий, верховой без седла, мотаясь из стороны в сторону, поскакал за подводой; его ленивый или непослушный конь скоро перешел на шаг.

Одним махом Родька запрыгнул на оставленную конокрадами лошадь, опознав в ней гнедую пристяжку («А тот, впереди — коренник!»), и ринулся пока к табору, за ружьем. Если все там благополучно… Ведь кто-то стрелял там… На скаку обернулся и крикнул:

— Алексейко, жив?

Тот сказал что-то неразборчивое и застонал.

Еще издали разглядел в редеющей тьме Гликерию Константиновну, она стояла возле телеги с двухстволкой.

— Это вы тут?.. — Дожидаться ответа не стал, понял, что стреляла она. — И хорошо сделали, что бабахнули! Теперь разрешите мне самому. Да патронташ дайте из шалаша. — И уже отъезжая: — Там Алексей…

Азарт, страсть и еще что-то такое, Родька не мог бы сказать, что именно, поднимали и несли его, как на крыльях. Даже лошадь — пристяжка, кажется, понимала, что надо торопиться вперед, и бежала, не жалея силенок. Вскинув голову, заржала. Впереди ей откликнулся уворованный, точно, он — коренник! И хотя дорога вела на подъем, бричка с грабителями тарахтела чуть ли не на гребне перевала; верховой, мучаясь без седла, ехал медленно, и его Родька вскоре обогнал, загородил своей лошадью дорогу.

— Стой! — И наставил ружье.

Неизвестный послушно сполз на брюхе с коня.

— Что же, стою, — сказал тонко, бабьим голосом займищенского Матюхи.

— Стало быть, уже напакостил, раз ударился в бега?

— Стало быть, землячок. Ты нам не попутчик? — И забасил как-то лохмато: — Да знаю, останешься с ними, лягавый! Продажная шкура!.. И что нюни развесил, стреляй в своего деревенского, убивай насмерть, живьем-то все равно не возьмешь. Али не будешь стрелять?

— Обожду. — Родька положил поперек конской гривы ружье. — Можешь топать на все четыре. Иди! — Он выхватил из рук Матюхи уздечку и поехал обратно, повел сзади коренного. По-настоящему-то, он должен был задержать негодяя, доставить в Кипрейную, но сказал — так получилось — иди, возвращаться не стал. Не его это, собственно, дело. Да и кто знает, не сидит ли поблизости кто-нибудь из их шайки с ружьем.

Костер опять разгорелся, он трещал и гудел, казалось, хлопал крыльями пламени, как глухарь где-нибудь в чаще, перед тем как взлететь. На свету от костра стояли привязанные к телегам три лошади, их собрала с пастбища и привела, конечно, Гликерия Константиновна. Даже загнанного беглецами чалку как-то подняла на ноги и доставила к табору, теперь он снова лежал. И лежал на свету, бледный, с кровавым знаком на лбу, Алексей. Возле него сидела с полотенцем в руках Захарова: теперь она выполняла обязанности сестры милосердия.

— Не смогли задержать, Родион Аверьянович?

— Где там! Вот коня второго отбил. — Он привязал своих лошадей поблизости от тех, что стояли.

— Молодцом, что отбили. Оба вы вели себя молодцом!

— Да чего тут особенно молодецкого! — Родька отвернулся смущенно: не до конца правильно действовал, а говорил не всю правду, хотя заметить его смущение, понимал, не могли. — Может, Гликерия Константиновна, сразу поедем?

— Поедем. Конечно, поедем!

— Как, Алексей?

— А чего еще ждать?..

На восходе солнца, с перевалов увидели голубую, потому что в редком тумане, долину Чулыма и сам Чулым, отдельными плесами, тоже в этот час голубой. И как-то потянуло туда, ощутил Родион, как тянуло когда-то, когда подъезжал к Займищу. И даже лошади, хотя спуск еще не начался, пошли ходкой рысью. Утренняя влажная голубизна… Она приятна глазу, чиста, шелковиста. Чуть-чуть царапало глаз какой-то соринкой, но Родька старался отогнать ее миганием в сторону: пусть не портит общей картины, не щекочет!