Что-то такое происходило, люди в поселке заволновались, на работе делились на малые кучки и перешептывались, а возвращаясь в поселок, озирались по сторонам. С наступлением сумерек затихала — даже собаки не злобствовали — Кипрейная гарь.

Опять несколько дней кряду не появлялся на плотбище займищенский Матюха. Родион не придал бы этому никакого значения, но однажды случайно, из-за стены будки-обогревалки услышал разговор михайловских кумовьев, они говорили про старшего нормировщика, что теперь он вряд ли появится с папочкой под локтем, так оборачиваются дела.

Разговор этот заинтересовал Родьку и немало встревожил: как бы не пошел на какую подлость Матюха, не ошельмовал. И опять думал, а чего ему, Родиону, бояться? Ну, участвовал в разговорах, так это было давно. Да и что из тех разговоров, если на дела грязные он никогда не шел, поставили плотником — плотничал, мало ли срубил в поселке домов, назначили конюхом, старшим, — тоже делал по совести, и вот уже второй год десятник и мастер на лесозаготовках и сплаве; директор леспромхоза выдавал ему премии; Захаров мало ли хвалил за старание, ставил в пример и уж во всем доверял. Нет, ничего плохого с ним, Родькой, не должно быть.

Но в конце смены на плотбище позвонили, чтобы мастер Лихов срочно явился к Захарову. Телефонограмму принимал бригадир Царегородцев, Иван Степанович; он стоял в открытых дверях будки-обогревалки и кричал в телефонную трубку, переспрашивал: «Кого срочно?.. Родиона?.. Что ли, Лихова?» — И уже из дверей будки:

— Родион Лихов, тебя вызывает Захаров.

— Меня? Что ли, меня? — расслышав каждое слово, все-таки переспросил находившийся поблизости Родион.

— Если ты Лихов — тебя.

Ну, сделал свое грязное дело Матюха Пентюхов. И так это или не так, надо идти. Родион обмыл под берегом сапоги и направился, обходя штабеля леса, в поселок. По пути к конторе завернул на свою улицу и домой.

Алевтина еще не вернулась из школы; мать копалась в ящике с помидорной рассадой на кухне, она даже не заметила, что кто-то пришел; сын Ленька возился на полу, катал игрушечный грузовик. Все как вчера и позавчера, ничто в доме не изменилось. Родион присел на порог, уставился в светлое личико Леньки. Сынок!.. Он похож во многом на мать: и волосенки белокурые ее, Алины, и аккуратно заточенный носик ее; а вот шея, коренастая, плотная, конечно, его, Родьки, плечи приподнятые — его; и его, не постеснялся бы сказать он, в Леньке упорство, вон катает грузовичок взад и вперед по ковру, старается продавить колесиками на ворсистой поверхности колеи.

Лицо матери, ее что-то шепчущие губы были сосредоточены на своем: на помидорной рассаде, уже выбившей первые желтенькие цветочки. Постаревшее за последние годы лицо, вон даже на шею выползли тоненькие морщинки; седины особенной нет, в темно-русые волосы будто насыпаны мука или соль, на макушке головы меньше, на висках больше.

Алевтина все еще не приходила. Пора было идти. Родион подхватил с пола немало удивленного Леньку (мол, что это вдруг приохотилось папке) и, пометав его, выбежал опрометью из дома.

В приемной толокся разношерстный народ. Потолкался, прислушиваясь и приглядываясь, и он, Родион. Хотелось все-таки наперед узнать, зачем его вызывают. Да как тут узнаешь! Дверь в кабинет Захарова беспрестанно отворялась, то входили, то выходили. Был момент, человек пять из приемной ринулись в открывшуюся дверь. Нырнул завершающим и он, Лихов. Сквозь махорочный дым не сразу, но разглядел главврача поселковой больницы и заведующего школой-семилеткой, сидевших на одной скамье; отдельно восседал на табурете, положив нога на ногу, Орлов; у окошка сидели и стояли заведующая пекарней и продавцы двух магазинов, продуктового и промтоварного, завпочтой, прораб на жилищном строительстве, завскладами, заведующий конным двором.

Иван Иванович, облокотившись на письменный стол и пытливо взглядывая из-под густых сросшихся бровей, говорил с каждым из присутствующих в отдельности и со всеми вместе, о пристройке к больничному корпусу говорил, о предстоящем ремонте школы, о хлебопечении и торговле. Увлекшись разговором, он не сразу заметил ввалившихся еще в кабинет людей, а заметив, выпрямился за столом и сказал:

— А ну, хлопцы, выйдите пока! Через несколько минут позову. Лихов, останься!

Следом за хлопцами Захаров начал выпроваживать из кабинета, правда, по мере решения того или иного вопроса, и остальных: заведующего конным двором и прораба-строителя, завпекарней и продавцов, позже всех — руководителей здравоохранения и просвещения; оставил только Орлова. Поглядывая на того, обратился к Родиону:

— Лихов… А почему, собственно, «Лихов»? От «лихой» или «лихостной»?

— Не знаю, Иван Иванович… — смешался в недоумении Родька. — Не знаю… — Он не мог понять, к чему клонится разговор. Какая-то хитрость Захарова?..

— А скажи, Лихов, в смысле, человек смелый, лихой, как тогда тебе поохотилось?

— Ну, сплавал на лодке и пострелял.

— Убил двух уток, — подсказал Орлов.

— Не зря сплавал. Ты что же, с малых лет занимался охотой, Родион?

— Можно сказать с малолетства.

— Еще что делал с малолетства?

— Ну пахал, сеял. Начал с легкого — боронил. Стал большеньким, приходилось извозничать. Поначалу и здесь, знаете, работал на конном дворе. Я люблю с лошадьми.

— А мне как раз надо любителя лошадей и знающего извоз. Отправляем несколько подвод в город, надо привезти скобяного товара, сам знаешь, строимся, кроме того закупить струнные инструменты для клуба, забрать новую библиотеку, она там приготовлена, дожидается. Ну и еще есть задание, вон товарищ Орлов знает, — Захаров легонько кивнул в его сторону, — он у нас старшой экспедиции; ты, значит, будешь его правая рука.

— А как же с работой, Иван Иванович? — Родька, конечно, был рад, что так счастливо оборачиваются дела — доброе слово и командировка в город, однако старался вида не показывать. — Я же, сами знаете, мастером в леспромхозе.

— Ничего, ничего, в должности мастера леспромхозовцы тебе замену найдут. Кто там мог бы позамещать дней пять, ну, неделю? Найдется такой человек?

— Поискать, так найдется.

— Но чтобы с головой был заместитель, распорядительный. Назови-ка хоть одного. Давай такого, что и сам сделает что-то и обяжет других сделать. Кто из таких на примете?

— Ну, Царегородцев есть, Иван Степанович, мой земляк.

— Богатый был мужик?

— Да славился хозяйством.

— И чем же он нажил его? Грабил и убивал?

— Нет, что вы!..

— Спекулировал?

— Не знаю. Этого вроде бы не было. Пахал землю, разводил скот. Машины были у него разные, скот держал только породистый. Ну, мельница водяная была, крупорушка. Много всего было.

— И как он везде успевал! Сыновей было много, большая семья?

— Нет, семьи было четверо, сам, сама да две девки.

— Выручали работники? Постоянные и сезонные?..

— Ну, конечно.

— Как работает сейчас?

— Хорошо. Сам сделает что-то и другого научит.

— Вот он и позамещает тебя. Как его фамилия, Царегородцев? — Захаров выдернул из нагрудного кармана авторучку, снял с пера колпачок и сделал пометку в настольном блокноте. — Царегородцев… Иван Степанович… Хорошо знающий дело… Сами-то как в своем Займище жили?

— Ничего жили.

— Тоже не грабили, не убивали? Нет? Спекулировали?

— У отца случалось когда-то, а я был мал и не занимался.

— По причине, что мал? А водяную мельницу, даром что мал, перед раскулачиванием купил? И даже вопреки желанию отца?

— Ну, это было, — засмущался опять Родька. — По глупости.

И об этом как-то прознал! Родьке думалось, и его сегодняшнее, все сегодняшнее Иван Иванович знает, только покуда не говорит. Но еще скажет: «За хорошую работу тебя, парень, хвалю, то, что умолчал о некоторых злостно настроенных, твой минус, но я знаю о них без тебя. А теперь…»

— А теперь… — с этого и начал Захаров, вставая за столом и прощаясь. — Теперь идите оба домой и готовьтесь к поездке. Да ружье не забудьте взять с собой, товарищ Орлов, мало ли что может случиться дорогой. — И уже не поймешь его, поправляясь или разъясняя, добавил: — И зайчишка может выскочить на дорогу, и косач зазеваться на березе… и потом угодить в котелок. Командировочные получите завтра в восемь часов. Выезд — в девять. Провожать с конного двора приду сам.

Утром, не было еще девяти, Родион с Алексеем на трех парах, запряженных в новые, окованные железом тележки, тронулись в путь и к полудню, когда выбилось из облаков солнце и обогрело влажную весеннюю землю, были в двадцати километрах от Кипрейной гари, на перевале. Позади — Родька полуприлег в тележке и оглянулся — широко распласталась зеленая долина Чулыма, на зеленом огненно поблескивали длинные и короткие, выгнутые дугой и разбежавшиеся змейкой плеса реки. Зелень леса слегка подернута дымкой. Небо лазурно. Ширь, высь и простор!

Первый раз эти места Родион видел в зимнем уборе. Тогда был февральский солнечный день, снег начинал таять, и радостное ощущение близкой весны охватило его. Парни и девки перебрасывались снежками. Прилетел комок и в него, Родьку. Набрал влажного снега в руки и он. Бросил. Да так и познакомился с Алевтиной. Через полгода стали мужем и женой.

А случилось довольно быстро такое — изменила своему милому Варька. После тех уговоров при расставании, после тех слез! Из писем от своих деревенских Родька узнал, позарилась на чужое богатство, оказавшееся у нее под руками. А мужика искать не понадобилось, подходящий мужик нашелся тут же, за переборкой их, лиховского, крестовика, — Степка. Меж строк Родион прочитал и другое: повлиял на дочку отец; да и вся обстановка деревни могла повлиять. Захлестнуло Варьку прибойной волной. И любовь тоже пришла новая. Образовалась молодая семья, вступила в колхоз. Поминай как звали их, Родион Лихов! И поначалу он поминал: «Варька, Варька, как у нас получилось!.. Степка, Степка! А еще товарищ был, родственник!..» Да скоро выяснилось, Степка вовсе не родственник, его выдавали за родственника, чтобы сельсовет не считал батраком, — призналась наконец мать.

Круг одной прожитой жизни окончательно замкнулся тогда, начался второй, с новой любовью, и свободненько клин клином вышиб, не затаив зла, Родион. И не подумал больше ни разу о Варьке и Степке. А теперь вот, оторвавшись от всего привычного на Чулыме, поднявшись на этот бугор, дал разгореться воспоминанию, как зажившей, да, видно, не совсем ране. И она, пожалуй, еще погорела бы, да закричал с первой тележки Орлов:

— Косачи!