Зима была вьюжная, снежная, а весна выдалась дружной, и высоко нес сквозь тайгу полые воды Чулым. Под затонувшим до взлобья охровым яром катились тоже охровые, со стальным блеском валы, догоняли друг дружку и, схлестнувшись, били о берег, взметали фонтаны охровых брызг.

Родьку у самой кромки обрыва обдавало и влажным дыханием Чулыма и жесткими брызгами, а он не двигался с места, стоял лицом к набегающим волнам, вынеся одну ногу вперед. Всей грудью, всем телом своим ощущал он напор полноводной реки. Не сила, а силища! И тут бы гнать, гнать, пользуясь силищей, вниз по реке тяжелые маты, плоты, а их-то и нет, не готовы. Рубили и трелевали лес хорошо, пока огребали солидные премии; но вот премий пока нет, поскольку нет готовых матов, плотов, и скисли, увяли вчерашние передовики и теперь уж больше не баграми орудуют — удилищами. Еще когда-то появится журавль в небе, а тут синичка да в рот, или, оголясь до пояса, загорают на припекающем солнце и уж тешат себя и друг друга шутками-прибаутками, былью и небылью.

А работать все-таки надо.

Родион обошел штабеля бревен, накатанные тут же, по берегу, и заглянул вниз, на песчаный откос, блестевший под солнцем до рези в глазах, на людей, разметавшихся по песку. Отдыхают! Отдыхают и эти!.. Пять человек, сидя и лежа, молчат, слушают: один, вытянувшись на спине и прикрыв кепкой лицо, что-то монотонно рассказывает. Да это тот, михайловский, бормотун!.. Стараясь не шуршать о песок сапогами, Родька направился к нему. Подойдя, сказал вполголоса, чтобы все же не напугать человека:.

— Старые песни и басни, дедок?

А человек знал свое, бормотал, даже не осекся на слове. Кум его Осип Макарович, с обесцветевшей бороденкой в три волоска и заметно усохший, подал голос:

— Я тоже ему говорю: «До какой поры, кум!»

И кум кума, выходит, не слышал: из-под темной заношенной кепки выкипало с чуть заметными перепадами:

«…И приблизятся годы, о которых ты скажешь: «Я их не хочу…» И осыплется каперс желания, — ибо уходит человек в свой вечный дом… И расколется золотая чаша, и разольется кувшин у ручья… И прах возвратится в землю, которою он был, и возвратится дыхание богу, который его дал… Суета сует, — сказал проповедовавший в собрании. — Все суета».

— Проповедуешь, все проповедуешь, дед?! — клонясь, Родька сдернул с его лица кепку. — Ба, да он тоже седеет. — В голове христолюбивого старика был клок черных волос, клок белых. — Не бормотать надо, отче, работать. Понимаешь по-русски: работать!

— А я о чем ему говорю? — опять вклинился в разговор Осип Макарович. — Говорю, надо двигаться нашему брату, обязательно двигаться, не лежать, как помещик какой. — Поудобней усаживаясь на песке, старик потер бок, на котором, было, лежал, погладил спину. — А то и простудиться недолго. Да и пролежни от нечего делать можно нажить. Вместо мозолей трудовых на руках.

— Катать бревна надо! Плотить! Без остановки плотить! — уже бушевал Родион. За годы своей беспрерывной работы на лесозаготовках и сплаве, причем больше не рядовым, он раздался в плечах, стал еще коренастее, выглядел этаким крепышом, в особенности сегодня, в шароварах из чертовой кожи и в болотных, с раструбами голенищ сапогах, и, конечно, обрел начальнический голос, грубоватый и требовательный: — Вязать плоты, ни минуты промедления и раскачки. А вы думали? Гнать и гнать по Чулыму плоты, пока большая вода!

— Вода схлынет, — словом к слову прилепился Макарыч, — оскалит каменные зубы перекатов Чулым, тогда какой сплав? Тогда не столько пригонишь к месту назначения, сколько растеряешь в пути. Сегодня, правильно, — гнать! А у нас на сегодня ни одного плота готового нету.

— Стыд и позор!.. Так что поднимайтесь, поднимайтесь, мужички, наверстывайте упущенное! Ясно я говорю?

— Ясно.

— Чего ж тут неясного? Только у меня наболевший вопросик. Хи-хи!..

— А чего ты хихикаешь, Осип Макарович?

— Дак охота спросить: ты сам-то, Родион, дорогой наш Аверьянович, из каких… шибко командуешь?

— Ну из тех же.

— Во-во, это самое я и хотел уточнить. Уж ты, Аверьянович, не обидься на старика, грамоты у меня твоей нету, должность многими ступенями ниже, но мы с тобой одной веревочкой перевязаны; да и ранее были почти земляки, ваше Займище и наша Михайловка соприкасались полями. Одним словом, не обессудь. А вопросов более я не имею, вопрос вон у конторской посыльной, она зачем-то пришла.

В отдалении стояла пожилая женщина, посыльная и уборщица леспромхоза; Родион исподлобья поглядел и ее сторону.

— Вы ко мне?

— К вам. Представитель комбината вас вызывает в контору.

— Ладно, приду. — Но женщина переминалась с ноги на ногу, а не уходила, и Родька буркнул сердито: — Сказал же, приду.

— Так он велел сразу.

— Приду следом. Мне и до вас говорили.

Говорили и час назад и полчаса, да он медлил, не шел. Не хотелось снова встречаться и разговаривать с представителем. И теперь задержался еще около работяг, выждал, те нехотя встали, нехотя принялись катать бревна, они бухались, всплескивая воду, в Чулым. И пошел, так еще вернулся к воде, только там, где никого не было, обмыл руки, лицо. И присел на бревешко. Ну, что он опять хочет добиться, смутьян?.. Ну тогда, на первых порах, трудно, конечно, было, и кое-кто по злому науськиванию Каргаполова пакостил, мастерил плот или лодку, грузил на них свой скарб и плыл по широкому Чулыму. Одно время чуть не попался на удочку этой контры, болтал что-то такое Матюхе Пентюхову и он, Лихов. Но теперь люди здесь пообжились, вон не хотят зарабатывать малые деньги, давай им подлиннее рубли. А ему, контре, значит, неймется, снова явился мутить воду. Не хотелось Родьке даже видеться с ним. Но раз вызывает, как вышестоящий, придется идти.

Родион сполоснул в реке сапоги, снял с плеч и выхлопал шевиотовый, когда-то праздничный, теперь рабочий, пиджак и пошел. Можно было проскользнуть между штабелями бревен, пересечь плотбище по прямой, он решил вновь обойти его — не к великому спеху. На крылечке конторы долго очищал о скобу сапоги, хотя никакой грязи на подошвах не было. Посновал взад и вперед по коридору конторы и ткнулся в дверь к нормировщикам: догадывался, Петр Христофорович Каргаполов — так звали представителя — тут.

Он сидел за столом, похожим на высокий топчан, с ножками крест-накрест, развалился в жестком полукресле местной кустарной работы, положив руки на подлокотники, — строил из себя хозяина и начальство. Сбоку от него примостился на табурете старший нормировщик Матюха Пентюхов. Он тогда недалеко ускакал на своих гнедых из Займища, только до пригородного Баранова. Здесь, в таежном поселке Кипрейная гарь, облачился в казенную шубу. И сразу снюхался с Каргаполовым. Старые закадычные друзья!

— Мастер Лихов явился… раз вызывали зачем-то.

Блеклые короткие усики на лице Каргаполова зашевелились, расходясь нижними концами в стороны; верхние концы цепко держались за кожу под хрящеватым сгорбленным носом; разомкнулись губы, обнажив широкие лопатки зубов, и во рту тихонько забулькал ехидный смешок.

— Ты посмотри на него, Матвей Никанорович, посмотри, он нам представляется. Он нас раньше не знал, первый раз видит!..

И тот, прижавшись к столу, заблеял барашком:

— Тхе-тхе… Смехота!

— Первый?

— Не первый. — Родька укрепил руки на бедрах, он собирался обороняться.

— Так в чем дело? Может, знали друг друга накоротке?.. Как думаешь ты, Матвей Никанорович?

— Шапочное было знакомство, дорожное. По дороге с базара и на базар, встретившись, перекинулись словом: почем хлеб, почем сено и — опять вожжами по лошадям… А чтобы посидеть где-то вместях, поговорить о тутошней жизни…

— Что ли, этого не было? — бесцеремонно перебил хозяина гость. — Не собирались вот здесь же?.. А, Родион Лихов?..

— Ну, было, сходились тут вместе.

— И говорили о чем-нибудь, кроме базара?

Родька поелозил по обшарпанному полу выставленной вперед ногой в болотном сапоге, попроверял, прочно ли она поставлена; вроде бы прочно.

— Говорили. Так мало ли что тогда говорили.

— А что ты тогда говорил? Вспомни-ка, какие это были слова?..

— Ну, были. И у вас были. Вы тогда многое тут говорили. И что? И все оказалось только вашим желанием, вашей брехней.

— Что верно, то верно, — сказал Каргаполов, заливаясь коричневой краской, он, как видно, не ожидал от лесоруба и сплавщика таких слов, — верно, не получилось в те годы, мало было силенок у тех, кто хотел помогать. Теперь обстановка другая. Слышал про нынешнюю Германию? У нее силы — не занимать, на нее можно надеяться. Только обо всем этом не сейчас, а потом, завтра.

— Что завтра? Завтра в леспромхозе выходной день.

— Завтра придешь в эту же пору… — Каргаполов вынул из нагрудного кармана пиджака серебряную луковицу часов, подкрутил головку завода. — Два часа тридцать минут… Придешь вот так же, в два часа тридцать минут, на кладбище. В верхний угол его, где поглуше. Вот там сойдемся помянуть мертвых — как раз родительский день — и поговорим о живых.

Родька опять поощупывал, твердо ли у него под выставленной вперед правой ногой.

— А если я не приду?

— А почему не придешь?

— А у меня никто не похоронен на кладбище.

— На пикник узкого круга в распадушку придешь.

— Так прийти на пикник, надо пить, а я последнее время не пьющий: жена против водки, учительница она, говорит, в учительской семье не положено пить. Так что…

— Придешь на собрание. — Петр Христофорович облокотился на стол и подался вперед всем телом. Усики его приспустились, в холодном взгляде что-то буравящее. — Или все равно не придешь?

Родька выдержал его буравление и сверление.

— Нет.

— А мы о тебе стукнем, голубчик: собирался обворовать леспромхоз и поджечь — с неожиданной веселостью и опять шевеля усиками, сказал Каргаполов и обернулся к Матюхе Пентюхову, мол, не так ли. И тот согласно закивал, щуря без того подслеповатые глаза. — Вот так сделаем.

— А от меня узнают, чем занимаетесь вы. Оба.

— И думаешь, тебе поверят? Потребуют доказательств, а их-то и нет. Клевета! Так что, советую, не трудись, не для нас, а для себя сделаешь хуже. Нас много, ты, если ты решил отколоться, — один, как перст! — Каргаполов приподнял руку, собирая четыре пальца в кулак, пятый, мизинец, оставил не подогнутым, шевельнул им. — Куда тебе одному?

Родька не стал спорить. Он несколько смутился, вдруг обнаружив, что его правая нога, выдвинутая было вперед, приставлена к левой. Когда он успел сменить позу? И что это значило? Пасовка перед этими стервецами? Пасовать перед ними он не хотел бы.

— Можно идти?

Но Каргаполов не ответил ему, он сам спросил, обернувшись к Пентюхову:

— Как он работает?

— Изо всех сил, — прописклявил Матюха. Настроение ли у него было ровное, неплохое или по другой какой-то причине, но говорил он сегодня одним тонким голосом, не спускался на басы. — Сам из кожи лезет, старается и других заставляет. Покрикивает на них: «Темпы и качество, люди!»

— Ну, работать худо ли, хорошо ли надо, чтобы получать приличные деньги, кроме того, преданным слыть, другое дело, как распорядиться своим наработанным. Можно, например, сохранить на плотбище лес, а можно, пусть частью, превратить в головешки и дым. И кто докопается, ловкий, до истины? Чья-то неосторожность с огнем. Или происшествие на воде: гнали плоты, гнали, остался до цели один переход, и вдруг… — Каргаполов умолк, дал пройти кому-то мимо дверей в коридоре; договорил вполовину голоса: — В жизни не обойдешься без «вдруг». Вдруг зацепились за камни, и половина плота рассыпалась по бревнышку. Умысел чей-то? Стихия! Но и об этом, — спохватился он, — не сегодня, а завтра. Теперь, Родион Лихов, можешь идти.

Родька не сказал им ни «прощайте», ни «до свидания», пробежал пустым коридором конторы, притихшей по случаю обеденного перерыва, не переводя дыхания, бегом, и только на улице жадно глотнул открытым ртом воздух. Сволочи! Что они опять затевают, сволочи?! Готовы жечь лес и топить лес! Фашистов готовы на помощь себе звать! И как они могут подумать, что Родька Лихов за ними пойдет? Да ему же доверено — мастером, зарплата большая, а еще премии; его Алька — учительница, ее уважают и ценят. И они все это бросят, куда-то пойдут? Не дождетесь этого, лиходеи!

Но пробегая по улице, под жидкими еще тенями тополей и березок, Родион, как бы трезвея, подумал: а ведь они могут и одолеть его, если набросятся кучей на одного. И, поравнявшись со своим домом, не взялся за скобку в калитке, присел на скамью под окном. Надо как-то по-иному, хитрее. Может быть, раз они угрожают, сходить к ним в распадок, послушать их, а потом отколоться решительно: пусть не навязываются в товарищи, ему с ними не по пути!