Николаевна доваривала обед, шустро бегала от печной плиты к кухонному столу, от стола к висячему шкафчику с посудой, а один глаз держала, на открытом окне: там, за окном, играл с соседским дружком внук Ленька. Накануне прошел дождь, обмыл старую траву и подмолодил зелень распустившихся тополей и березок, и теперь вся их улица посвежела, весь деревянный поселок выглядел новым, помолодевшим. В неширокой канаве, что тянулась под окнами, со вчерашнего сочилась вода, поблескивала на солнце; на бережочке этой канавы и толклись двое пацанов, выбирая из кучи сваленного обзола бруски и дощечки; они строили через канаву мост. Николаевна опасалась, что сорванцы забредут в воду и начерпают в ботиночки; Ленька, этот как промочил ноги, так заболел.

— Осторожно, ребятки! — который раз предупреждала она пацанов, сама переставляла на плите кастрюли и сковородки. — Ступать по сухому, не касаться воды! А то промочите ноги, заболят горлышки, придется дома сидеть. А кому охота в эку пору дома сидеть? — Она повела глазом по верхней части окна, по голубеющему там весеннему небу. — В эку пору только на воле и быть, играть в прятушки да строить мосты.

И тут, прислушавшись к детским голосам, Николаевна поняла, что внука и его дружка на канаве уже нет, их что-то отвлекло от затеи, они бегают возле калитки, под крайним от нее топольком.

— …Быстрей залезай, Виталька, быстрей! — бубенцом звенел внучек. — Видишь, он забрался туда, а спуститься не может, боязно.

— У меня скользят ноги.

— Тогда наклоняйся пониже, я на тебя заберусь и полезу сам.

Николаевна подошла к окну и легла грудью на подоконник, да так и приклеилась к нему, обогретому солнцем. Ребятишки были поблизости; соседский Виталька стоял на карачках, а Ленька, взобравшись к нему на спину и держась обеими руками за ствол тополька, пытался вскарабкаться по деревцу. Но поставит на сучок ногу, она соскользнет. Опять тянет свою коротенькую, в тупоносом ботинке. А ручонками держится цепко, и все маленькое тело его так напрягается, того гляди, вылупится из куртки.

Надо было как-то предупредить шалуна, чтобы он не баловался, куда не надо не лез, а она, бабушка, поглядывала на него из окна благодушно, любовалась проделками своего внука. Дивилась Николаевна, как быстро выросли ребятишки. А как скоро поднялись топольки!

Только по тому, как растут дети да как поднимаются выше и выше деревья, и замечаешь, что идет жизнь.

Топольки сажали в лето, когда родился Ленька, возле нового дома насадили березок и тополей. Тогда озеленили всю улицу. Деревца были в человеческий рост, а сейчас уже поравнялись с коньками крыш. И улочка поначалу была не длинна, теперь вытянулась, поди, на целый километр. И поселок весь вон как разросся. Новых жителей народилось и выросло, в каждом доме то Виталька, то Светка. Вот и Ленька — здешний уроженец поселка Кипрейная гарь. Давно ли в зыбке качался — уже на собственных ножках; обличьем весь в Родьку: глаза черные, голова небольшая, но верткая; и характером, особо настойчивостью, в отца, вон-вон как старается зацепиться ногой за сучок и подняться; а обломится сук, оторвутся от гладкого стволика руки, и полетит наземь, расквасит себе нос.

— Леня! Ленюшка! Ты бы не старался напрасно. И зачем обязательно лезть?

— Там котик наш, бабушка. Он забрался на тополь, а спуститься не может, он еще маленький, его надо ссадить.

— Да где ж ты, тоже малышка, сумеешь!

— Он плачет, — не слушал ее Ленька. — А закружится голова — упадет. Наверно, уже закружилась, качается вместе с вершинкой и открыл ротик, говорит: «Мя-я-ув! Сними!»

Николаевна по пояс высунулась из окна, глянула за угол дома. И правда, в развилке вершинных сучков тополька сидел их черный, в белых тапках котенок и жалобно мяукал: ему страшно, он не знает, что ему делать, кто бы его пожалел, спас. Они, котята, такие, заберутся на дерево, взовьются на столб, а спуститься не могут. Ну, ни вверх головой не умеют, ни вниз. Так и сидят. Сидят, пока их не снимут или покуда не оголодают, не свалятся. А свалятся непременно на лапки и побегут искать еду и питье. Этот, как видно, сегодня залез, не успел обессилеть, качается вместе с тополем и не падает. И пусть покачается, в другой раз будет умней!

— Тебе к нему не долезть, Леня, спускайся на землю.

— А как же котенок?

— Придет отец, снимет. Он скоро придет на обед. Да вон идет мать, — Николаевна кивнула на изгородь, в переулок, — может, снимет она. Так что встречай маму.

И внук послушался, сполз с тополька, хлопнулся о землю рядом с товарищем и тотчас вскочил на ноги, побежал.

— Мама, мама, иди скорей, будем выручать нашего котика! Он может упасть и разбиться. Слышишь, мама? — Потом тянул ее за руку, торопил: — Скорее, скорей!

— Да где он у тебя?

— Там!..

— На тополек он забрался, — подсказала из окошка свекровь, — вон чуть ли не на самой вершинке. — Она дождалась, внук и невестка подбежали к окну. — Может быть, попробовать с лестницы?..

— Да, да. — И Алевтина положила на завалинку полураскрытый портфель с выпирающими из него ученическими тетрадками, побежала в ограду. Возвратилась с лестницей, приставила ее к топольку. — А кто держать будет? Мальчики? — обернулась она к сыну и его дружку.

— Я сейчас выйду и подержу, — сказала Николаевна, прикрывая окно. А через минуту уже была за воротами, придерживала одной рукой лестницу, другой тополек. Деревцо было жидким, лестница легкой. Не успела огрузнеть за двадцать пять лет жизни и Алевтина; она ловко взобралась по ступенькам и дотянулась там, вверху, до котенка. А быстро отодрать от стволика не могла, так он впился в него когтями всех четырех лапок.

— Ну, отцепляйся же, глупый! — укоряла его Алевтина. — Тебя залезли спасать, а ты, глупый, противишься.

— Смотри, он может поцарапать, — предупредила снизу свекровь.

— А он уже поцарапал.

— Кровь идет? — спросил Ленька.

— Чуть-чуть. Ну же!.. — Она рванула упрямившегося котенка к себе и наконец вытащила его из сучков, из мелкой светло-зеленой листвы, держа за шкирку, начала спускаться с ним по лестнице. — Забирай его, Леня. — И выпустила котенка из рук, он приземлился на лапки. А потом, казалось не поверив, что спасен, прижался всем тельцем к земле.

Ребятишки потыкали в него пальчиками: живой, невредимый, и побежали к канаве, достраивать мост.

Женщины вошли в дом. Алевтина опустилась на стоявший тут же, при входе, деревянный, Родькиной работы, диван и, положив рядом портфель, принялась трясти поцарапанным пальцем, смахивать с него кровь.

— Так ты бы залила йодом и завязала, — посоветовала Николаевна. — После собаки и кошки, случается, долго болит.

— Заживет, — сказала Алевтина. — Как на кошке!

— Так вон идет кровь, закапала платье…

Платье на Алевтине было легкое, светлое, с голубыми и розовыми цветочками; кое-где между цветочками расползлись капельки крови.

— Со стороны не заметно. Да и долго ли постирать! — Замотав палец носовым платком, Алевтина расслабленно откинулась на спинку дивана. — Я так устала сегодня, у меня было четыре урока, пятый — классный час. А тут еще ребятишки, глядя на весну, расшалились, с последней переменки я их кое-как загнала. А раньше бывало… Ты знаешь, мама, когда я только поступила в школу, начинала учить, мои первоклашки всего на свете боялись и тихие-тихие были. Приду к ним, а они выглядывают из-за парт, как мышата, и не слышно их, только глазоньки блестят. Я уж думала, чем-то пугаю их, может быть, страшная. Родьку спрашиваю: «Страшная я на вид, скажи?» — «Откуда взяла?!» Жалко мне их… Уж больно маленькими казались, беспомощными. Иной раз говорю: «Вы идите, поиграйте, попрыгайте». Чего-то боятся! Теперь уже большие, прыгают без подсказки и даже шалят. А наступила весна, никакого с ними сладу. Сегодня так разыгрались на улице, еле загнала их в класс. И все спрашивают: «А когда, Алевтина Ивановна, пойдем на экскурсию?» — «Пойдем, — говорю, — скоро пойдем». И завтра, если хорошая погода, свожу… Родька не приходил еще на обед? — Она провела узкой ладонью по открытому лбу, как бы провожая одни мысли и давая возможность течь свободней другим. — Он последнее время опаздывает, все опаздывает…

— Работа, — просто объяснила Николаевна. — Тут еще, сама знаешь, появился этот из комбината «Северлес», собирает то мастеров, то бригадиров, учит чему-то. Тот, что в дождевике…

— С усиками, как два слизняка? — вся передернулась Алевтина. — Не нравится он мне. Какой-то нечистый и усиками и глазами. И в разговоре у него все колючки да недомолвки. Он мне и раньше не нравился, помнишь, приезжал года четыре назад. Все не было, не было, и вот снова… Конечно, Родька задержался из-за него.

— Есть захочет, придет. А ты можешь не ждать его, я налью, ешь.

— Погожу, не хочется что-то.

— Как знаешь. У меня все готово. — И Николаевна забренчала на кухне ложками, вилками, кажется, в подтверждение своих слов. — На первое у меня сегодня щи из кислой капусты, на второе…

Что у нее на второе, она не успела сказать, с улицы донеслась перебранка ребятишек; тотчас завопил благим матом соседский Виталька. Женщины метнулись к окну. Алевтина первая разобралась, что там произошло: не поделили тележку, Виталька тащил ее в свою сторону, Ленька в свою; но этот хоть помалкивал, тот визжал, как под ножом. Но тележка на деревянных колесиках была его, Виталькина, и Алевтина крикнула сыну:

— Отдай, Леня! Я кому говорю?!

— Ну и пусть забирает! — Ленька даже толкнул тележку от себя, после чего Виталька, пятясь, покатил ее к своему дому. — И пусть больше не приходит играть, он рева и плакса. Ревушка-коровушка и, собственник!

— Кто-кто? — переспросила Алевтина. — Ревушка-коровушка и… кто?

— Собственник.

— А ты кто? И почему ты его так?..

— Он не дает прокатиться на тележке по новому мостику, отбирает: «Моя!»

— И ты у него, я видела, отбирал. И все равно он неплохой мальчик. А прокатиться ты можешь на прутике, получится, что верхом на коне. Покатайся немного и приходи, будем обедать.

— Я кормила его, — сказала Николаевна. — Сама ты, говорю тебе, не ожидая Родьки, поешь. Может, он еще задержится на полчаса, час, а то и больше с делами. На второе у меня жареная рыба.

— Свежая нельма? Нет? Стерлядь! — Алевтина легко оттолкнулась руками от подоконника. — Люблю жареную стерлядь, с картошечкой, с яйцом!

Но поклевала маленько, похрустела поджаренной кожицей рыбки, подгорелыми плавниками и отложила вилку, отодвинулась от сковороды: не надо. И желанная еда не кажется вкусной, желанной, если груз на душе. А на душе сделалось тяжело и тревожно и в голове муторно из-за того человека, с усиками, как два слизняка. Может, кто-нибудь и не догадывается, зачем приехал, а ей, жене вчерашнего бригадира, сегодняшнего мастера, известно. Она и тогда знала, что он за человек, на какие дела нехорошие сбивал мужиков и парней. Ох, боялась тогда Алевтина за своего Родьку. Успокоилась, когда перестал ездить к лесорубам и сплавщикам чужак-человек. И вот появился снова. С теми же усиками, в том же дождевике. И конечно, с прежними намерениями. У-у, противный!..

Алевтина накинула на плечи платок и выскочила из дома, хотела бежать сейчас же на плотбище, отыскать там Родьку и что-то шепнуть ему, от чего-то предостеречь, может, для начала просто позвать — ведь время — обедать и заговорить о том, что ее тревожит, дорогой; но выскочила из ворот и остановилась: перед нею был мокрый до пояса Ленька, он только что выбрался из канавы, с него капало и текло; он переступал с ноги на ногу, а в ботиночках — чав-чав. А на рожице, тоже мокрой, все вместе: огорчение, радость, довольство, испуг.

— Ты как это сумел?

— Скакал на прутике по мосту и свалился.

Ну вот, научила сама! Пришлось тут же, на скамеечке под окошком, сдирать с него мокрое, грязное, принимать в окошко от свекрови сухое и одевать наездника, обувать. Переодела, переобула — иди, снова скачи.

— Да не падай больше! Ты слышишь меня?

Задержалась, следя, как скачет опять постреленок, да и не пошла на плотбище искать Родьку: уж сейчас-то, немедленно, ничего с ним не сделается, а придет обедать — поговорят.