Алевтина после того, как Родька похлебал нехотя щей, отведал, только отведал, свежей жареной рыбы и молча вылез из-за стола, молча ушел обратно на плотбище, стрельнула без промедления к соседке-ровеснице Глаше, муж которой работал тоже мастером, они жили через дорогу. Хотелось поговорить о том, что ее беспокоило, правда, не знала, как начать и с чего начать разговор, раньше они на эту тему прямо не говорили. Застала Глашу в огороде, та бегала босиком между грядками, только мелькали сметанно-белые пятки, гоняла своих и чужих кур.

— Пакостницы проклятые, кыш, кыш вы!.. Второй раз за день пришли топтать огород… Я сейчас, мигом, проходи, Аля, садись возле недоделанного парника.

— Давненько с ним возитесь…

— Мой увалень начнет что-то и кончит!.. Пришел с плотбища, разлегся на диване с газетой. А то ушел до полночи в контору. Огород вскопать кое-как дозвалась. Кыш, кыш вы!.. Где ж ему осилить парник. Завтра выходной день, думала, посадим картошку, а он в обед заявляет: «Завтра не могу, занят, собирают на инструктаж по технике безопасности».

«И Родька в обед говорил, что техника безопасности», — холодком пронеслось в голове Алевтины.

— А кто их проверит, что инструктаж? Спрашиваю: «В конторе?» — «Нет, где-то на воздухе».

«И Родька упомянул, что на воздухе!»

— Почему на воздухе, не под крышей? Может, не инструктаж затевают, пикник.

— Может, похуже пикника, — промолвила Алевтина.

— Может быть, и похуже… — Глаша бросила хворостинку, перестала гоняться за курами, мол, черт с ними, противными, черт с ним, огородом, не о том нынче забота, и подошла, села рядом с Алевтиной. — Явно похуже, раз появился опять этот непрошеный гость.

Говорили они, конечно, о Каргаполове, зная его по прошлым наездам, ненавидели всяк по-своему, Глаша даже решительней, злей. Она сидела на скамейке, нервно вздрагивая, внутри у нее все клокотало, и Алевтине не надо было допытываться, что с соседкой и почему. Она только сказала:

— Надо же, Глашенька, что-нибудь делать.

— А что делать? Не пускать к ним туда своих мужиков.

— Пожалуй.

И это был их уговор. Дома Алевтина долго ходила, запинаясь, по двору, сновала из угла в угол по комнатам, думала, что сделать еще. Сбегать к Захарову, рассказать, что она знает о Каргаполове? А если Иван Иванович спросит: «Почему не сказала раньше?» Что ему отвечать? Значит, пока только то, что условлено с Глашей.

И опять — уже в сумерки — она бродила по комнатам, спотыкалась, опрокинула стул и напугала свекровку, та недоуменно спросила:

— Что-то случилось?

— Нет, ничего.

А сама думала, думала, как не пустить Родьку на завтрашний их «инструктаж». Задержать надо обязательно! Да если они заманят его на свое сборище, одним этим уже причислят к компании заговорщиков, запугают, потом будут подбивать на грязные дела. Значит, надо задержать его, надо… Да сговорить его… поехать утром с ним на рыбалку — это он любит — и там где-то, на реке, задержать. На охоту поехать!.. Захаров обещал ему на денек дробовое ружье, вот и воспользоваться обещанием, сплавать на уток, — охоту Родька любит даже больше рыбалки; а уток, говорят, по ту сторону Чулыма, по озерам, по старицам — тучи. Так что решено, завтра утром — туда!

Туда-то туда, да надо было еще выбрать момент, поговорить с Родькой, заручиться его полным согласием.

— Ты у меня большой, сильный, — шептала она, ластясь к нему и целуя шею и подбородок, когда легли спать. — Прямо-таки огромный, как мишка-медведь! — Одну руку она подсунула под него, другой обняла за выбившееся из-под одеяла плечо. — Тебя никак не обхватишь! И весь такой плотный, — она пробежала быстрыми пальцами по его плечу, по лопатке, — не защипнешь!

— Ты у меня маленькая! — хмыкнул он, не скрывая довольства. — Прямо-таки замухрышка!..

— Конечно.

— Слабая, хилая!..

— Конечно, по сравнению с тобой.

— Ах, все-таки по сравнению! — Он привычно стянул обручами рук ее тонкое, гибкое тело, дождался, она прикоснулась губами к губам. — Будешь еще прибедняться, скажи?

— Буду… Буду говорить, Родя, как есть. Что-то происходит со мной в последние дни непонятное. Да ты ослабь, Роденька, руки… — И он послушался, расцепил их; но совсем-то Альку не отпускал. А она торопливо шептала ему на ухо: — То одного хочется, то чего-то другого, то соленых огурцов, то капусты. А сегодня днем захотелось жареной рыбы. Но поела немного — уже не надо. Надо чего-то другого. Какой-нибудь дичи.

— Бывают прихоти на жареную рыбу, на дичь?

— Так вот говорю тебе, как было, как есть. Но что это означает, я же точно не знаю. Только, говорю тебе, поела бы чего-то куриного. Еще лучше — утиного. Сплаваем, Роденька, завтра с утра за Чулым? Там на озерах и старицах, говорят, полно уток.

— Так завтра мне некогда, я же тебе говорил.

— Инструктаж, что ли? Так это после обеда. А мы с тобой поплывем утром. Часов в восемь я сбегаю за ружьем, раз Иван Иванович обещал, он даст, в половине девятого — на реку. Ты настреляешь быстренько уток — целую дюжину! — поешь со мной, дома уже, свеженинки и успеешь, конечно, туда. — Алевтина потянулась губами к его губам и почувствовала, обручи его рук опять стягивают ее, да так плотненько, туго. — Условились? Хорошо?

— Ну, хорошо, хорошо.

В девятом часу утра, как хотела того Алевтина, они были на реке. День начинался пасмурный, низко ползли косматые тучи, и Чулым выглядел особенно полноводным. Волны хлестали о борт лодки, от студеных брызг коченели руки, горело лицо.

Но переплыли Чулым быстро, потому что шли от берега к берегу наискось, помогало течение. В первой же большой старице, тоже полной воды, идя против течения, начали буксовать, и Родька, был момент, усомнился, дотянут ли они до утиных мест, поспеют ли к обеду домой. Но дальше опять пошли хорошо, а первая же парочка уток, вырвавшаяся из-за кустов, взбудоражила Родьку, он схватился за ружье и более уже не подгребал и не правил, с лодкой управлялась Алевтина. В какой-то путанице проток попали к островку, заросшему ветлами и кое-где невысокими черными елками; вокруг билась вода, не такая быстрая, как в Чулыме и в первой большой старице, но тоже мутная, неспокойная; а над головами, в разных направлениях, фьюкая, пролетали парочками и стайками длинношеие птицы, и разгоревшийся еще более Родион приказал:

— К берегу! Вон туда, где склонились над водой две елки; они нас подмаскируют.

Алевтина все сделала, как он хотел: подплыла к елкам и поставила лодку под их непроницаемо-черные кроны, дала нетерпеливому охотнику выскочить на берег и сама ступила одной ногой на прибрежный песок, вытянула из лодки бренчавшую цепь и набросила ее на ствол елки, крайней, потолще других. Все, можно присесть на дернистую кромку берега, отдохнуть. Но только подумала об этом, только присела, как тотчас поднялась: где там Родька, в каком месте острова затаился. На середине и тоже под елкой. Он хитрый, умеет так слиться с местностью, что не сразу его разглядишь. А стрелять вознамерился влет и так, чтобы добыча падала тут же, на остров, не гоняться за нею на лодке. Интересно, что будет через минуту, через десять минут… Подстрелить бы крякву. Это красивая птица, особенно селезень: голова и шея темно-зеленые, на крыльях сине-фиолетовые зеркальца. Даст же природа красоту утке глухарю, тетереву! Она, Алевтина, немало перевидела их еще там, где жила раньше. С настоящей рыбалкой познакомилась уже здесь, в Кипрейной гари, Родька приносил с Чулыма осетров, тайменей, ленков, это тоже красавцы, уже подводного царства. Богатые здесь, на Чулыме, места! Что дичи, что рыбы, что ягод! По таким вот островкам возле проток, по тальниковым зарослям в устьях речушек — аж горячо глазу от красной смородины, пошел вверх по распадкам, по мокрым ключам — смородина черная, выбрел на склон перевала — черника, угодил на гари — малина, поздне́й, осенью, забрался в моховое болото — на зеленом темно-красной россыпью клюква. «Журавлинка!» — называют ее местные жители из лесных деревенек, чалдоны; они и лакомятся ею, и лечатся, живут ею, обозами гонят ягоды по зимним дорогам в дальние и ближние города.

Щурясь от блеска воды, Алевтина глядела и глядела вдоль неширокой протоки, по кромке небольшого и, конечно, безымянного островка. Там, за островком, есть еще островки, острова и протоки, есть озера и старицы, там садятся, пролетая с юга на север, дикие гуси и журавли. Левей и далее от реки с ее старицами и протоками — кедрачи, не встретишь пиленого пня, там осенью созревает уйма орехов. А где орех, там белка и соболь. Из кедровой тайги и принес ей в прошлом году один местный охотник двух соболей, их хватило на шапку и воротник. Лучшие ягодники брусничные на той стороне Чулыма, по сосновым борам, гарям и вырубкам. А где ягода, там боровая дичь, там на нее и охотятся люди. И она, Алевтина, в те места хаживала по ягоды. Сосновые, без единого лежалого, дерева, аккуратно присыпанные коричневой хвоей боры; глухие распадки с холодными ключами и гулкими водопадами, а по горбам перевалов — камни и каменные столбы, как разрушенные стены неведомых крепостей; взберешься на такую развалину, вспугнув кривоклювого, с сединами на голове и крыльях орла, глянешь вдаль, а там — серебряными полукольцами на солнце — Чулым и монетами-серебрушками на зеленом — озера. Господи, красотища-то какая, красотища вокруг!.. Аж дух захватывает!..

Где-то сбоку, Алевтина не сразу поняла где, зашелестели с легким присвистом — фью, фью — утиные крылья, и тотчас, уже не где-нибудь, а у нее за спиной, на середине острова бабахнули один за другим два выстрела. Алевтина вскочила на ноги, осыпая песок, оглянулась: батюшки, уже падает птица. Другая, быстро мелькая крыльями, улетает, эта падает, разрывая серую паутину еще не распустившихся ветел. Тук!

К месту падения птицы она прибежала поздней Родьки, тот уже стоял, выставив одну ногу вперед, и рассматривал свой трофей. Простенькая серая птица; если бы не нос долотом, не розовые перепонки на лапах, так и не сказала бы, что утка; похожа на курицу, только молодку.

— Самочка?

— Самка.

— А там селезень?.. — Алевтина подняла голову и проследила взглядом за уткой, одиноко летавшей над островом чуть в отдалении. — Не ее селезень?

— Думаю, что ее. — Они дождались, одинокая утка появилась над другим краем острова.

— Видишь ли… — Родька наклонился и концом ружейного ствола перевернул на песке убитую птицу. — Это не иначе как свиязь. — Он привстал на колено и, подхватив пальцами крылья, растянул их, снизу почти белые, на всю ширину. — Ну да, свиязь, такая порода речных уток. Самка. А селезень… — Они опять заглянули в белесое небо и снова увидели пролетавшую утку. — А тот — селезень. И то, что он не улетает совсем, кружит неподалеку, верный признак, что свиязь. Видишь ли, из всех уток — я это от стариков охотников еще в Займище слышал — самка и самец свиязи друг без друга не живут, погиб кто-то один, губит себя и другой или другая. Будто бы так.

Алевтина медленно опустилась у ног мужа, присела на пыльный и тусклый, перемешанный с прошлогодним листом песок, внимательней пригляделась к птице: невзрачная с виду, никакой раскраски в ее оперении, голова маленькая, глаз задернут дряблым, старушечьим веком, а такая любовь к ней. Столько рыцарской жертвенности у селезня. Чудеса, прямо-таки чудеса из чудес! И тут Алевтина опять, снова прислушалась, не шелестят ли поблизости утиные крылья, подняла к мглистому небу глаза — не возвращается ли тот рыцарь. Нет, нет, Родька тоже крутил головой, глядел и прислушивался.

— Не видно, не слышно? — спросила шепотом Алевтина.

— Нет.

— Так, может, он уже погубил себя с горя.

— Не знаю. Возможно.

— Так, выходит, они, свиязи, благородней, чем люди, самоотверженнее? У людей, сам знаешь, нет, чтобы кто-то, оставшись один, искал себе гибель и умирал.

— Нет, стало быть, не разумно такое.

— Любви у них самоотверженной нет! Как у лебедей, как у свиязей! Скажешь, не так? Вот у тебя, например, самоотверженная любовь, пойдешь ты на гибель ради меня?

— Ну, о чем ты вдруг?! — буркнул нехотя Родька. — Зачем говорить, чего нет.

— Пойдешь или не пойдешь, если я сгину? Да или нет?

— Ну, пойду.

— То-то мне! — засмеялась она, ухватившись рукой за его плотную широкую шею. — Свиязь мой, селезень! — И она поднялась вместе с ним, вставшим с колена. — Может, костер разведем, скипятим чай, сварим утку? Не хочется? Мне тоже пока что не хочется.

Расхотелось им и сидеть под черными елками, выслеживать пролетающих уток, они побродили бесцельно по пустынному острову и сели в лодку, поплыли обратно. На пути, правда, Родька подстрелил еще селезня широконоски, но особенного восторга эта добыча не вызвала. Интересней, думала Алевтина, не охотиться, а рыбачить, там как-то меньше задумываешься, даже совсем не задумываешься, что губишь живое существо. Еще интересней собирать ягоды, там никаких треволнений, одни радости, полное слияние с природой.

На своем берегу Чулыма, когда вытаскивали из воды лодку, Алевтина ненароком взглянула на Родькины часы на его левой руке и ахнула: всего только двенадцать! Удержала, называется, мужа возле себя, не дала поприсутствовать на их сборище распроклятом! И, так вышло, поскользнулась на камешке. — Ой!

— Что такое? — обернулся к ней Родион.

— Нога… Кажется, подвернулась нога. Вот, будешь сидеть тут, на берегу, пока остановится боль, пока отдышусь я. Или понесешь домой на руках.

Он посмотрел на нее искоса, и веря ей и не веря, больше, конечно, не веря: на губах зажигалась улыбка, он в зародыше гасил ее, она опять зажигалась, — ничего не сказал. Потом так же молча, только по-мужски внушительно крякнув, подхватил ее на руки и понес. Понес в гору, проваливаясь до щиколоток сапогами в песок. Вышел на дорогу и понес, ничего не говоря, по дороге. Алевтина притаилась, думая, что будет дальше. Не понесет же поселком, на глазах у людей, постесняется. Пока можно наслаждаться своим возлежанием. Она закрыла глаза. Тяжело нести, в ней чуть не шестьдесят килограммов. В нем не меньше, чем девяносто, выдюжит! Он же сильный, вон шея, — она и закрытыми глазами все видела, — ядренущая, как у быка; подбородок узкий, но тоже увесистый, гладкий; на щеках, ближе к вискам черные пятнышки-мушки, но они нисколько не портят Родькиного лица; глаза черные, в них всегда, будто в колодцах, темень и немота. Наложил бы он на себя руки, если бы она, Алька, вдруг умерла? «Не разумно!» — сказал бы. А она, вот она, если бы с ним что-то случилось, даже не задумалась бы, как ей поступить, выбрала бы поотвесней крутик и — головой книзу в Чулым.

— Ладно, Роденька, попытаюсь идти…

— Попытайся, — легко согласился он. Опустил ее на дорогу, где было поглаже и, не оглядываясь, пошел.

Дома, сразу после обеда, — сварена была утка, — он заторопился со сборами. Сапоги сбросил, надел хромовые ботинки, поверх пиджака — новое драповое пальто, недавно купленное. Оставалось снять с гвоздя кепку — в это время Алевтина поманила его в сени, чтобы поговорить без свидетелей. Остановились, почти равные ростом, нос в нос.

— Ты куда?

— Как куда? — отступил на шаг Родион. — Я ж тебе говорил: инструктаж.

— В конторе?

— Нет…

— На лоне природы? Значит, пикник. И я с тобой на пикник.

— Да тебе-то что делать? Да какой там пикник, что ты выдумываешь?! — Он пошел на нее грудью, заставил приткнуться локтями к стене. — Откуда ты это взяла?

— Я знаю. Мне говорили. И что будут там женщины, говорили. Такие… — Она покрутила пальцами возле виска. — Легкого поведения.

— Ну, знаешь, Алька, я этого от тебя не ожидал!

— А я, я ожидала? — поднесла она к горлу сжатые кулачки. — Могла думать, что тебя сманит другая? А еще говорил, что пойдешь на гибель ради меня.

— Когда говорил?..

— Тоже мне свиязь!

— Чертовщина! Нет, какая-то чертовщина!.. Ты в уме или нет? — Родька потянулся руками к ее голове, хотел ощупать, холодная она или горячая, но в последний момент отнял руки, схватился за собственную лохматую голову. — Может, у меня не в порядке? Черт знает что! — И содрал с себя пальто, бросил в руки жены, сам, распахнув дверь, как пьяный, качаясь, вошел в дом и бухнулся на застланную кровать, только не вдоль лег, поперек, оставив на полу ноги.

Уже в сумерки, с сонного, Алевтина сняла с него ботинки и без единого слова упрека, что ложится одетый, накинула на него одеяло. Сама, перебежав улицу, постучала в окно Глаши.

— Ты дома?.. — Та просунула между створками подбородок и нос. — Твой дома, не ушел на пикник или на сборище хуже пикника?

— А я ему дома устроила пикник: выпоила поллитру, еще чуть не поллитру, он и уснул. Не просыпался еще.

— И мой не ходил, спит!