Вовка Боровицкий был отличным поэтом. Поэтом, который выбивается из своей массы формой и глубоким смыслом. Девки из литературного клуба буквально верещали, когда он приходил. Слезы. Умиление. Восторг. Все это происходило с женщинами, когда он читал им стихи. Глубоко и в самую душу. Женщины вообще сентиментальные существа. Пара красивых слов, да еще и в рифму. И все – она твоя. Вернее, взор ее восторженных очей.

Ему бы достойную поддержку, и он стал бы лицом новой литературы. Но было одно «но». Он больше ничего не писал. Не писал давно, ибо Муза покинула его.

– Вов, а почему ты больше не пишешь? Где муза? – спросил однажды я у него.

– Осталась где-то в холостяцкой жизни. Вместе с кутежами, бурными романами и ветром в голове.

– Лихо. А сейчас что? Не тот компот?

– Да, понимаешь, Виталь, она из меня все соки выжимает.

– Жена? Так это ж хорошо!

– Да я не в этом плане. Она – вампир. Самый настоящий энергетический вампир.

– А чего жаловаться-то? Сам же выбирал.

– Поддался потоку чувств. А мы ведь такие разные. За красивой обложкой пустота. Пустота, которая требует, чтобы ее наполнили негативной энергетикой. Она высасывает из меня все порывы написать что-то толковое. Зачем я с ней? Я не знаю. Когда-то нравилось, а сейчас скорее привычка. Мы совершенно разные. Страдаю я, страдают мои стихи. Я не пишу, а как писать, когда этот Цербер постоянно лает.

– Все? Помидоры завяли?

– Муза ушла ж.

– Так эта стерва тебя ревнует просто к жене. С ней надо аккуратно и ласково. Муза – это ранимая женщина.

– Может, бросить ее?

– Так Муза тебя ж и так бросила.

– Да я про жену. Я так больше не могу. Как будто из меня выдрали что-то, будто на кнопку нажали, которая выключила все творческие порывы. Я постоянно чувствую, что чего-то не хватает.

– А если не в ней дело?

– А в ком?

– Или в чем!

– Не томи, Виталь.

– Ну проспись и побухай или побухай и проспись.

– Нет, брат, поиск вдохновения на дне бутылки – это твоя тема.

– Сочту это за оскорбление.

– Да хорош тебе! Ты вот еще не начинай.

– Ну вот уйдешь ты от нее и будешь свои страдания в стихах исполнять?

– Было бы неплохо, – воспрянул духом Вовка

– Ты вообще себя слышишь? Страшный человек ты, Владимир.

– Я – поэт. Душа моя должна петь. А она подвергается нападкам этой черствой женщины. Постоянно. Ей нравятся эти моральные оргии. Она кайфует от этого безумия. Она считает это нормальным. Мол, так проявляются наши чувства. Так появляется искра в наших отношениях. Я сгораю в них. Понимаешь? Что делать-то, Виталь? Я точно брошу ее. Брошу.

– Ладно тебе, не кипятись, моя тоже вечно орет. Внимания не обращаю. Даже наоборот. Подстегивает.

– А вот выгонит если тебя?

– Не выгонит. Мы в моей квартире живем, мне ее бабка завещала, да и любовь, понимаешь ли? Мы с Женькой со школы вместе. Тут все гораздо проще, чем у тебя. Притерлись.

– Фартовый ты мужик, Виталя. Я не могу не слушать. Такой я человек.

– Да, да, ранимая душа поэта. Я помню.

– Чего ты вот все смеешься? Трагедия у меня, понимаешь? Трагедия. Я как сапожник без сапог.

– Только без стихов.

– Ага.

– Не ной давай. Сваливать тебе надо от нее, браток.

– Надо. Как-нибудь.

Вовка Боровицкий был отличным поэтом. Поэтом, который выбивается из своей массы формой и глубоким смыслом. Но у Вовки так и осталась жена, которая стала камнем преткновения между ним и его стихами. Жена, которая убила поэта. Возможно, даже в перспективе великого. Я называл ее Дантесом – убийцей поэта.