В какой-то период Шурик решил, что надо что-то менять, и в первую очередь свою даму сердца Надежду. Она была неплоха, недурна, неглупа и еще много «не», что отсылали ее в сторону скорее положительных персонажей, которых этот еблуша был недостоин. Философ. Дьявол. Поэт. Три личины жили в нем. Первый искал продолжения смысла. Второй желал развеять скуку, ударившись в разгулы. А третий верил в остроту ощущений, дарующих глубокие строки.

Шурик потягивал сигарету, сидя на полу туалета, опираясь коленкой о грязный унитаз, и размышлял, как окончательно смыть Надежду. Та просто так исчезать из его жизни не хотела и все пыталась вывести его на какой-то разговор. А разговоры он не любил. Зачем спасать то, что уже на дне? Шурик просто исчез для нее. Да-да, не искал ни встреч, не брал трубки, не отвечал на сообщения. Просто испарился из жизни девочки.

Сигарета истлела и обожгла ему губы. Покинув свой бункер, Шурик пришел в кухню и открыл холодильник. Кроме кастрюли с двухнедельным супом ничего. Это последнее, что его связывало с Надеждой. Налил. Погрел. Половник. Тарелка. Ложка. Первая. Вторая. Не идет. Похоже испортился. Вылил в кастрюлю. Остатки предал канализации. Расстроился грязной таре. Бросил ее в раковину до лучших дней.

Осень рубила его с плеча депрессивным топором, отчего возникало желание стать медведем и уйти в спячку до весны, но мерзостный дождь не давал, ибо лупил барабанной дробью по окнам и, что еще хуже, по металлическому отливу.

Травяной чай потерял вкус. Огонь любви ко всему угасал. Взгляд Шурика упал на недочитанного «Идиота» Достоевского. Надежда обрести покой души угасала, а Федор Михайлович обретал смысл. Вновь. Но не сейчас, нет вдохновения. Сел пописать. Когда поток открыт, все потребности не нужны. Ни есть, ни пить. Творца здесь нет, он там. Теория расхожа с практикой. Наш – тут. Ни строчки. Полетел блокнот к стене, а следом ручка.

Гнетущая тишина убивала. Замолчала даже та троица, живущая внутри. Философ. Дьявол. И поэт. Подумал о Надежде. Чуть не написал ей с просьбой о приезде. Она бы не отказала. Гордость – не ее конек. Приехала бы. Может и супу новому бывать. Но нет. Все перебор. Должна быть жизнь в пределах, ибо даже нечто, дарящее положительный заряд при чрезмерном употреблении станет невыносимым. Как пахлава. Вкусная, но пиздец какая сладкая. Следует быть осторожным с домафином, Шурик знал об этом, предшественники его заигрывались и пересекали черту. Жизни. Смерти. Он в группе риска, а посему Надежды больше не будет для него. Поэт решил. Дьявол подначил. Философ дал согласие. Осталось дождаться зимы, когда на смену мерзкому дождю придет пушистый снег, спокойствием отдаст морозная стужа, и сложатся слова стройной строкой согласно смысловому созерцанию рискового разума, играющего на чувствах других людей. Люцифер ликовал, записывая еще одну страницу в тетради грешности, а Шурик лишь тосковал, когда утратил для себя Надежду. Он вернул потрепанный блокнот к столу, ручка была навсегда утеряна в недрах квартиры, нашелся карандаш, и тот сойдет, когда нужно чесать застоявшийся мозг.

«А если так?» – подумал поэт и грифель заскрипел по желтой бумаге…

Шурик прочитал только, что написанное и изрек вердикт: «Хуйня!» – и с мясом выдрал лист из блокнота, смял его, поджег и кинул в пепельницу. Закурил. Он взял телефон и набрал Надежде…