Мы рассмотрели старого человека как объект науки, истории, общества, описали его извне. Но он также и субъект, который осознает свое положение и реагирует на него. Попробуем понять, как он проживает свою старость. Трудность здесь в том, что к старости нельзя подойти ни с номиналистской, ни с концептуалистской позиции. Старость — это то, что происходит с людьми, которые становятся старыми; невозможно втиснуть эту множественность жизненных опытов в одно понятие, а подчас — даже в определение. Но по меньшей мере мы можем сопоставить между собой различные опыты, попытаться выявить их устойчивые черты и объяснить, чем обусловлены различия. Одна из слабых сторон подобного анализа заключается в том, что примеры я смогу черпать главным образом из среды привилегированных классов; как мы уже видели, только они — или почти исключительно они — располагали средствами и свободным временем, чтобы засвидетельствовать свой опыт. Тем не менее сведения, которые они передают, чаще всего выходят за пределы частного случая.

Я буду обращаться к этим материалам, не придерживаясь хронологического порядка. Обилие тех клише, с которыми мы уже сталкивались, когда речь шла о старости, свидетельствует о ее трансисторической реальности. Безусловно, положение стариков не одинаково в разные эпохи и в разных обществах; однако сквозь эту многоликость проклевываются устойчивые характеристики, которые позволяют мне сопоставлять отдельные свидетельства вне зависимости от дат.

Наибольшую сложность представляет уже отмеченное ранее переплетение определяющих положение старого человека факторов: каждый из них обретает подлинный смысл лишь во взаимосвязи со всеми остальными. И любое их расчленение оказывается произвольным. Эти главы следует читать в перспективе итогового синтеза; я буду поочередно рассматривать, во что превращается в старости отношение индивида к своему телу и своему портрету, отношение ко времени, к истории и к праксису, отношение к ближнему и к миру.