Ни для кого не секрет, что положение пожилых людей сегодня возмутительно. Прежде чем вдаваться в детали, стоит попытаться понять, почему общество так легко с этим мирится. В целом оно закрывает глаза на злоупотребления, на вопиющие случаи, на трагедии — если только они не угрожают его устойчивости; оно заботится о судьбе нищих детей, малолетних правонарушителей, людей с инвалидностью не больше, чем о судьбе стариков. Однако в последнем случае это безразличие кажется на первый взгляд особенно поразительным, ведь каждый член общества должен понимать, что речь идет о его собственном будущем; к тому же почти у всех есть близкие пожилые родственники; с ними нас связывают прочные личные узы. Как объяснить такое отношение? Именно господствующий класс навязывает старикам их социальный статус; но на деле всё активное население становится его соучастником. В частной жизни дети и внуки редко стремятся хоть как-то облегчить участь своих предков. Посмотрим же, как в целом складывается отношение взрослых и молодых людей к старшему поколению.
Общество — это целое, лишенное целостности. Его члены разобщены, но объединены узами взаимности: люди понимают друг друга не как абстрактных человеческих существ, но через различие своего праксиса{58}. «Основание всякого понимания — это принципиальное соучастие в любом начинании: всякая цель, как только она обозначена, вырисовывается на фоне органического единства всех человеческих целей»[128]. Взаимность, по Сартру, включает в себя, во-первых, то, что Другой становится средством достижения трансцендентной цели; во-вторых, то, что я признаю Другого как праксис, даже когда включаю его в качестве объекта в свой тотализирующий проект; в-третьих, то, что я воспринимаю его движение к собственным целям как часть того движения, с помощью которого я сам устремляюсь к своим; в-четвертых, то, что я обнаруживаю самого себя как объект и орудие его целей — через самый акт, посредством которого он становится для меня объективным средством. В этих отношениях каждый крадет у другого часть реальности и в то же время указывает ему на его границы: так, интеллектуал осознает себя как такового лишь перед работником физического труда.
Взаимность предполагает прежде всего, что я, исходя из своей телеологической направленности, способен ухватить направленность другого. В патологических случаях деперсонализации, когда больной теряет связь с собственными целями, другие кажутся ему представителями чужого вида. Во взаимоотношениях взрослого и старика происходит обратное. Пожилой человек, как правило, больше ничего не делает. Его определяет экзис{59}, а не праксис. Течение времени несет его к цели — к смерти, которая не является его целью и не задана проектом. Вот почему активные люди воспринимают окружающих как «представителей чужого вида», в которых они больше не узнают себя. Я говорила, что старость вызывает своего рода биологическое отвращение; в некой попытке самозащиты ее отталкивают подальше; но такое вытеснение возможно лишь постольку, поскольку принципиальное соучастие в любом начинании более не действует в отношении старости.
В определенной мере положение старика симметрично положению ребенка, с которым взрослый также не устанавливает взаимности. Не случайно в семьях охотно говорят как о «не по годам развитом» ребенке, так и о «крепком для своих лет» старике; исключительность здесь состоит в том, что, еще или уже не будучи людьми, они тем не менее ведут себя по-человечески. Мы видели, что в ряде первобытных обществ они причисляются к одной и той же возрастной категории, что в ходе истории отношение людей средних лет и к тем и к другим, как правило, было сходным. Только вот ребенок — это в будущем активное существо, и потому, инвестируя в него, общество тем самым заботится о собственном будущем, тогда как старик в его глазах — лишь мертвец с отсрочкой.
Одной лишь идеи отсутствия взаимности недостаточно для того, чтобы в позитивном ключе описать отношение взрослого человека к пожилому. Оно проистекает из отношения детей к родителям и — в особенности, поскольку мы живем в мире, выстроенном по мужскому образцу, а старость прежде всего переживается как мужская проблема, — из того отношения, которое сын устанавливает с отцом через свою мать.
По Фрейду, это отношение характеризуется амбивалентностью[129]. Сын уважает отца, восхищается им, стремится к идентификации с ним, а подчас и к тому, чтобы занять его место; это последнее стремление порождает враждебность и страх. Герои мифов неизменно восстают против отца и в конце концов убивают его. В действительности же убийство носит символический характер. Образ отца лишается ореола величия, и лишь тогда сын может примириться с ним. Но это примирение завершается только к тому моменту, когда сын фактически занимает его место. Так, согласно Фрейду, в христианстве произошла именно такая примиряющая подмена: Христос вышел на первый план, а Отец оказался низложен. Но пока антагонизм сохраняется, он не носит взаимного характера, а живет в сыне — в агрессивной форме обид, враждебности — и, как правило, отсутствует у отца. Вполне возможно, что именно эта сексуально окрашенная враждебность создает те рамки, в которых складывается одностороннее отношение молодых людей к пожилым. (Враждебность стариков по отношению к молодым если и встречается, то носит реакционный характер.) Убийство отца совершается путем его обесценивания; но для этого необходимо обесценить саму старость.
Практическое отношение человека средних лет к старикам отличается прежде всего своей повторяемостью. В определенной мере взрослый подчиняется официальной морали, утверждавшейся на протяжении последних столетий и предписывающей уважение к старшим. Но в его интересах относиться к ним как к существам второго сорта и внушать им сознание их упадка. Он будет стараться дать отцу почувствовать его несостоятельность, неуклюжесть, дабы тот уступил ему руководство делами, отказался раздавать советы и смирился с пассивной ролью. Если давление общественного мнения вынуждает его заботиться о престарелых родителях, он всё же стремится управлять ими по своему усмотрению: тем меньше он будет испытывать угрызения совести, чем более неспособными к самостоятельной жизни они ему кажутся.
Взрослый деспотично управляет зависящим от него стариком исподтишка. Он не решается отдавать приказы в открытую, ведь он не вправе требовать от него послушания; он уклоняется от прямого столкновения и прибегает к маневрам. Разумеется, прикрываясь заботой о благе самого старика. Задействована вся семья. Волю к сопротивлению постепенно истощают, осыпают старика такими знаками внимания, которые в действительности обездвиживают его, обходятся с насмешливой снисходительностью, сюсюкают, порой даже переглядываются у него за спиной или роняют язвительные замечания. Если уговоры и уловки не действуют, то не гнушаются ни ложью, ни насилием. К примеру, просят старика временно пожить в доме престарелых — и бросают его там. Женщина и подросток, находящиеся в экономической зависимости от взрослого мужчины, всё-таки располагают средствами защиты, которых лишен старик: жена может быть полезна — в постели или по хозяйству; подросток однажды вырастет и сможет заплатить по счетам. Старик же будет только гаснуть и умирать; он бесполезен. Обременительный, лишний объект, и единственное, чего от него ждут, — чтобы он исчез из поля зрения.
Интересы в этой борьбе носят не только практический, но и нравственный характер: от пожилых людей ожидают, что они будут соответствовать образу, который им предписывает общество. Старикам навязывают определенные нормы в одежде, сдержанность, уважение к приличиям. Особенно жестко это давление проявляется в сексуальной сфере. Когда в «Подростке» старый князь Сокольский задумывается о повторном браке, семья начинает тщательно его контролировать — не только из корыстных соображений, но и потому, что сама мысль об этом вызывает у них возмущение. Ему грозят сумасшедшим домом, а в итоге попросту изолируют, он умирает. Мне доводилось наблюдать аналогичные драмы в буржуазных семьях нашего времени.
Дочери нередко держат обиду на матерей, и их отношение начинает походить на то, как сыновья относятся к отцу. Наименее противоречивыми оказываются чувства дочери к отцу и сына к матери. Когда любимый родитель стареет, они способны на самоотверженную заботу. Но влияние супруга или супруги, если таковые имеются, часто ограничивает эту щедрость.
Когда между пожилыми и взрослыми людьми нет никакой личной привязанности, старики вызывают у последних презрение, смешанное с отвращением: мы видели, как на протяжении веков комические авторы играли на этом чувстве. Старик, предстающий перед молодым в виде его собственного гротескного двойника, вызывает смех, которым тот от него открещивается. Иногда в эту насмешку может затесаться даже садизм. Я была потрясена, когда на улице Бауэри в Нью-Йорке увидела знаменитое кабаре, где поют и танцуют, задирая юбки, ужасные восьмидесятилетние старухи. Зал валялся со смеху, но что именно означал этот хохот?
Сегодня люди среднего возраста интересуются стариком иначе: он становится объектом эксплуатации. В США в особенности, но также и во Франции множатся клиники, дома отдыха, резиденции, а подчас целые города и деревни, где пожилым людям, располагающим средствами, продают за баснословные суммы комфорт и уход, которые зачастую оставляют желать лучшего[130].
В чрезвычайных обстоятельствах старики неизменно оказываются в проигрыше: они страдают от противоречивости своего социального статуса. В лагерях смерти они становились первыми жертвами селекции; поскольку никакой рабочей силы они собой не представляли, им не оставляли ни единого шанса. Однако во Вьетнаме американцы допрашивали стариков с той же самой жестокостью, что и взрослых: старики не хуже прочих способны передавать полезные сведения.
Отношение юношей и подростков к пожилым людям отражает в меньшей степени их отношения с отцом, чем с дедом: начиная с прошлого века между дедом и внуком часто возникает взаимная привязанность. Восставая против взрослых, молодежь воспринимает стариков как подобных себе, как таких же угнетенных: они солидаризируются с ними. В Чехословакии именно молодые люди с января 1968 года начали возмущенную кампанию в защиту старости. Фиксация на образе деда объясняет и геронтофилию, встречающуюся у некоторых молодых женщин. (У юношей ее не бывает; за редкими патологическими исключениями, в партнерше они склонны искать свою мать, но не бабушку.) Однако если дедушка с бабушкой становятся обузой для семьи, молодежь испытывает раздражение: ей кажется несправедливым приносить жертвы ради продления их жизни. В жестокой, но трогательной испанской ленте «Коляска» («El Cochecito») девушка с нетерпением ждет смерти деда: ей хочется занять комнату, в которой он живет. Такое раздражение нередко вызывают все старики. Молодежь завидует их экономическим или социальным привилегиям, считает их отжившими свое и пригодными только для свалки. Поскольку молодые люди менее лицемерны, чем взрослые, они выражают свою враждебность более откровенно.
Многие дети души не чают в своих бабушках и дедушках[131], их учат с уважением относиться к старикам. Но если они принадлежат к низшим слоям общества, ребенок склонен смеяться над стариками — над ослабленными, странными взрослыми — в отместку всему взрослому миру, который его угнетает. Я помню, как в Грийере мои кузены — а за ними следом и мы с сестрой — потешались над своими пожилыми наставниками: взрослые, стоявшие ниже по социальной лестнице, позволяли нам это со снисходительной терпимостью. Виан был недалек от истины, когда в «Сердцедере» изобразил ярмарку нищих стариков: их продают с аукциона и родители дарят их детям для забавы.
«Из всех современных явлений наименее спорным, самым предсказуемым, наиболее неотвратимым в своем развитии — и, возможно, наиболее чреватым последствиями — является старение населения», — писал Альфред Сови.
С античных времен ожидаемая продолжительность жизни при рождении неуклонно возрастала; в Древнем Риме она составляла 18 лет, в XVII веке — 25. В ту эпоху «средний сын» терял отца в 14 лет. (Позже он будет терять его в 55 или 60.) Из 100 детей 25 умирали до года, еще 25 — до 20 лет, еще 25 — между 20 и 45 годами. Лишь около десяти доживали до 60. Восьмидесятилетний — превращенный легендой в столетнего — считался редчайшим исключением: к нему относились как к оракулу, и община гордо выставляла его напоказ. В XVIII веке средняя продолжительность жизни во Франции составляла 30 лет. На протяжении многих столетий доля людей старше 60 лет оставалась почти неизменной — около 8,8 %. Старение населения началось во Франции в конце XVIII века, а чуть позже охватило и другие страны. В 1851-м число людей старше 60 составляло во Франции 10 %; сегодня оно достигает почти 18 %, или 9,4 миллиона человек, примерно половина из которых — сельские жители. То есть с XVIII века доля пожилых людей удвоилась. В октябре 1969 года во Франции насчитывалось 6,3 миллиона человек старше 65 лет — более 12 % населения; около 3/5 из них — женщины[132]. Согласно данным от сентября 1967 года, доля людей старше 65 лет в странах Общего рынка возросла с 7,6 % в 1930 году до 10,6 % в 1962-м; а в Скандинавских странах, Великобритании и Ирландии — с 7,8 % до 11,5 %. В США насчитывается 16 миллионов человек старше 65 лет — 9 % населения (против 2,5 % в 1850 году и 4,1 % в 1900-м). Число восьмидесятилетних во Франции удвоилось с начала века: их около миллиона, 2/3 из них — женщины. Ожидается, что процесс старения продолжится до 1980 года, когда число людей старше 60 лет составит 19 % населения, а старше 65–14 %. Считается, что благодаря росту рождаемости после 1946 года к тому времени ситуация стабилизируется. За исключением Восточной Германии, где в последние 20 лет значительная эмиграция привела к оттоку молодого населения, именно Франция и Швеция являются странами с самым выраженным старением населения. Причины везде одни и те же: сокращение младенческой смертности и снижение рождаемости. За столетие младенческая смертность снизилась с 40 до 2,2 %. Именно это позволило увеличить среднюю продолжительность жизни во Франции — до 68 лет у мужчин и 75 у женщин, в США — до 71 года у мужчин и 77 у женщин. Однако, по сути, взрослый человек сегодня имеет перед собой не намного более широкую перспективу, чем его предки: в 1805 году пятидесятилетний француз мог рассчитывать прожить еще 18 лет, а теперь — 22. Таким образом, старение населения означает не существенное продление человеческой жизни, а лишь значительное увеличение доли пожилых в обществе. Это изменение произошло за счет сокращения процента молодежи, тогда как процент взрослых остался почти неизменным; всё, говорит Сови, произошло так, как если бы население сместилось вдоль центральной оси: молодежь была заменена стариками. Это явление наблюдается почти во всех западных странах и сочетается с абсолютным ростом численности населения (за исключением Ирландии, где население уменьшилось).
В наименее развитых странах, напротив, преобладает молодое население. Во многих из них уровень младенческой смертности остается чрезвычайно высоким; даже там, где он снижен, недоедание, недостаток медицинской помощи и в целом тяжелые материальные условия препятствуют достижению преклонного возраста. В некоторых странах половину населения составляют люди моложе 18 лет. В Индии доля пожилых составляет 3,6 %, в Бразилии — около 2,45 %, в Того — 1,46 %.
В капиталистических демократиях старение населения ставит перед обществом новую проблему. «Это Эверест современных социальных проблем», — заявил министр здравоохранения Великобритании Иэн Маклеод. Пожилых людей теперь не просто значительно больше, чем прежде, — они уже не вписываются в общество естественным образом; оно вынуждено само определять их статус, и сделать это можно лишь на уровне государственной политики. Вопрос старости стал политическим.
Действительно, в традиционном обществе, состоявшем преимущественно из крестьян и ремесленников, профессиональная деятельность и образ жизни полностью совпадали: рабочий жил там же, где трудился; производственные и бытовые задачи переплетались. У высококвалифицированных мастеров с опытом, то есть с возрастом, увеличивались профессиональные навыки. А в тех сферах, где с годами способности ослабевали, внутри хозяйства существовало распределение труда, позволявшее приспосабливать задачи к возможностям каждого. Когда же человек окончательно утрачивал трудоспособность, он оставался в кругу семьи, которая брала на себя заботу о его существовании. Мы видели, что это вовсе не гарантировало ему достойной жизни. Но в любом случае общество как целое не обязано было о нем заботиться.
Сегодня рабочий живет в одном месте, а работает — в другом, причем исключительно как частное лицо. Его семья никак не участвует в производственной деятельности. Она обычно состоит всего из одной или двух супружеских пар и детей, еще не способных себя содержать; при столь скромных доходах семья не может позволить себе заботу о пожилых родителях. Между тем современный работник вынужден прекращать трудовую деятельность гораздо раньше, чем это было раньше: дело, в котором он специализируется, остается одинаковым на протяжении всей его жизни и не приспособлено ко всем возрастам.
Я уже говорила: в конце XIX века пожилой рабочий, потерявший работу, оказывался в трагическом одиночестве, предоставленный самому себе. Обществу пришлось взять эту проблему на себя. Но сделано это было не без сопротивления.
Изначально пенсия рассматривалась как награда. Еще в 1796 году Том Пейн предлагал выплачивать пенсии рабочим, достигшим 50. В Бельгии и Голландии пенсии стали назначаться в государственном секторе начиная с 1844 года. Во Франции в XIX веке первыми получать пенсии начали военные и чиновники; затем Второй империей они были также предоставлены шахтерам, морякам, рабочим арсеналов и железнодорожникам. Считалось, что пенсия — это вознаграждение за долгую и добросовестную службу в опасных профессиях. Позднее назначение пенсий стало систематическим и регулярным, но оставалось обусловленным двумя факторами: многолетним трудовым стажем и достижением определенного возраста.
К концу XIX века Германия переживала бурный подъем капитализма и значительный индустриальный рост; одновременно усиливались и укоренялись социалистические настроения. Бисмарк понял, что сдержать их можно, только гарантировав пролетариату хотя бы минимальную социальную защиту. С 1883 по 1889 год он создал систему социального страхования, которая с 1890 по 1910 год была дополнена и расширена. Первоначально она предназначалась главным образом для страхования от несчастных случаев на производстве, но также обеспечивала наемным работникам защиту от инвалидности в преклонном возрасте. Взносы уплачивались как работодателями, так и рабочими, а государство при необходимости добавляло субсидию. Этот тип страхования затем был внедрен в Люксембурге, Румынии, Швеции, Австрии, Венгрии и Норвегии. Существует и другой подход к пенсионному обеспечению: защита трудящихся за счет налогов. Такой режим был введен в Дании в 1891 году, в Новой Зеландии — в 1898-м, начал складываться в Великобритании в 1908-м и окончательно утвердился там к 1925 году. Во Франции закон от 5 апреля 1910 года о пенсиях для рабочих и крестьян не был исполнен: судебные инстанции не решились принуждать ни работников, ни работодателей к уплате взносов. Закон от 5 апреля 1928 года, измененный 30 апреля 1930-го, стал первой серьезной попыткой обеспечить пенсию пожилым рабочим. Это был смешанный режим капитализации и распределения. К 1933 году, когда Международная конференция труда приняла конвенции № 35–40 о пенсиях для стариков, уже 28 стран, включая шесть вне Европы, создали собственные пенсионные системы. Во Франции специальное пособие наиболее обездоленным трудящимся было учреждено законом от 14 мая 1941 года. Структурная организация пенсионного страхования была окончательно закреплена распоряжением от 19 октября 1945 года.
Сначала пенсия предоставлялась наемным работникам торговых и промышленных предприятий; предполагалось распространить ее на всё население, но этот проект провалился из-за сопротивления необеспеченных наемных представителей среднего класса. В 1956-м был создан Национальный фонд солидарности, и сегодня 80 % французов получают пенсионные выплаты. В 1964 году из 112 государств — членов Международной организации труда пенсионные системы существовали в 68. В странах, находящихся на пути развития, национальная система социального обеспечения, как правило, оказывается слишком дорогостоящей. Так, в Ирландии действует не страхование, а лишь система социальной помощи.
Государство устанавливает возраст, в котором работник получает право на пенсию; этот же возраст выбирается государственными и частными работодателями как порог увольнения, то есть момент, когда человек переходит из категории трудоспособных в категорию нетрудоспособных. В каком возрасте должен происходить этот переход? Каким должен быть размер выплат? Чтобы принять решение, общество должно учитывать два фактора: собственный интерес и интересы пенсионеров.
Среди капиталистических стран есть три, которые считают своим неоспоримым долгом обеспечить всем гражданам достойное существование: Швеция, Норвегия и Дания. Это малонаселенные государства, где политическая жизнь протекает без серьезных потрясений и где в рамках либерального капитализма фактически было выстроено нечто вроде социализма. Для того чтобы каждому была гарантирована максимально возможная социальная защита, высокие доходы облагаются значительными налогами, а предметы роскоши — суровыми акцизами. Пожилые люди напрямую выигрывают от такой политики, особенно в Швеции, где доля пожилых составляет 12 %, а средний возраст населения — самый высокий в Европе: 76 лет. Первая законодательная инициатива в области социального обеспечения старости относится лишь к 1930 году, но система страхования охватывает сегодня всё население и постоянно совершенствуется. Независимо от уровня доходов каждый гражданин получает пенсию начиная с 67 лет — возраста, установленного как пенсионный. Базовый минимум составляет 4595 крон[133] для одинокого человека и 7150 крон — для супружеской пары. В 1960 году вступила в силу система дополнительных пенсий; в результате пенсионер получает сумму, равную 2/3 своей средней годовой зарплаты, рассчитанной на основе 15 самых высокооплачиваемых лет его трудовой жизни. Государственные служащие и кадровые военные уходят на пенсию в 65 лет. Некоторые другие работники также завершают свою трудовую деятельность в этом возрасте и покрывают двухлетний разрыв с помощью частного страхования. Однако чаще всего, поскольку характер работы адаптирован к возрасту и не требует чрезмерных усилий, они предпочитают трудиться до конца. Ситуация в Норвегии аналогична: предельный возраст выхода на пенсию — 70 лет; в Дании — от 65 до 67 лет для мужчин и от 60 до 62 лет для женщин.
В прочих капиталистических странах ситуация складывается совершенно иначе. Здесь почти исключительно учитываются экономические интересы, то есть капитала, но не интересы самих людей. Пенсионеры, которых рано исключают из числа трудоспособного населения, рассматриваются как бремя, которое общества, основанные на получении прибыли, берут на себя крайне неохотно. Предоставить рабочим возможность трудиться столько, сколько они могут, а затем гарантировать им достойную жизнь — разумное решение. Досрочно отправить их на пенсию, обеспечив при этом приемлемый уровень жизни, — тоже допустимый вариант. Но буржуазные демократии, лишая человека возможности трудиться, чаще всего обрекают его на нищету. Особенно возмутительной в этом отношении является политика, проводимая во Франции. После войны усилия государства были направлены главным образом на повышение рождаемости: значительная часть бюджета шла на пособия семьям с детьми, тогда как старость оказалась принесенной в жертву. Правительство осознавало это достаточно ясно: 8 апреля 1960 года была создана Комиссия по изучению проблем старости под председательством Ларока, которая подготовила обширный доклад по данному вопросу — безрезультатно.
Возраст выхода на пенсию составляет 65 лет для мужчин и женщин в Бельгии, Западной Германии, Люксембурге и Нидерландах; в Австрии, Великобритании и Греции — 65 лет для мужчин и 60 для женщин. В целом для работников некоторых отраслей пенсионный возраст ниже — в частности, для шахтеров; также часто снижена граница пенсионного возраста в армии, жандармерии, гражданской авиации, в транспортных профессиях, в начальном образовании. Во Франции возраст выхода на пенсию составляет 55 лет для полицейских и преподавателей начальной школы, которые могут, если пожелают, отложить пенсию до 60 лет; 60 лет — для значительного числа государственных служащих, включая преподавателей; 65 лет — для других категорий, например для сотрудников префектуры Сены. Во многих частных компаниях возраст выхода на пенсию определяется внутренним регламентом и установлен на уровне 65 лет; и лишь в очень редких случаях — в 3 % против 97 % — на уровне 60 лет. Иногда никаких формальных положений не существует: тогда возраст ухода с работы колеблется около 65 лет.
Некоторые системы социальной помощи исходят из того, что старость равнозначна инвалидности, а пенсия — это своего рода пособие для нуждающихся: пенсионерам запрещено любое оплачиваемое занятие. В Бельгии, например, до 1968 года пенсионер имел право работать не более 60 часов в месяц; сейчас этот лимит увеличен до 90 часов. Другие страны исходят из того, что общество обязано заботиться о пожилых работниках. Во Франции, Германии, Люксембурге, Нидерландах и Швейцарии совмещение пенсии с оплачиваемой деятельностью разрешено без ограничений. Если есть возможность, пенсионеры охотно пользуются этим послаблением. Опрос, проведенный во Франции в июле 1946 года Национальным институтом демографических исследований среди 2500 человек, показал, что 29 % из них работали в среднем по 25 часов в неделю, иногда в смежной с их прежней профессией сфере: преподаватели, например, давали частные уроки; бывший налоговый инспектор — частные консультации по финансам. По подсчетам, сегодня, чтобы свести концы с концами, более трети людей старше 60 лет и четверть — старше 65 вынуждены подрабатывать, особенно женщины: чаще всего они берутся за уборку. Их труд оплачивается ниже профсоюзных тарифов.
В целом за последние полвека наблюдается снижение доли пожилых людей в трудоспособном населении. Между 1931 и 1951 годами, несмотря на то что доля пожилых в обществе повсеместно росла, число работающих стариков падало. Во Франции — одной из стран с самым высоким процентом — этот показатель среди пожилых людей снизился с 59,4 до 36,1 %; в Италии — с 72 до 33 %; в Швейцарии — с 62,5 до 50,7 %. Конечно, сегодня число людей в возрасте 70–80 лет выше, чем прежде. Но даже если рассматривать возрастную группу от 65 до 69 лет, видно сокращение доли работающих. Пожилые люди продолжают трудиться в сельском хозяйстве, они встречаются среди владельцев заведений, мелких предпринимателей, ремесленников, представителей свободных профессий; среди женщин — в аграрном секторе, сфере домашнего труда, здравоохранении, торговле. Однако в промышленности возраст оборачивается обесцениванием — как для служащих и руководящего состава, так и для рабочих.
Работодатели заранее относятся к пожилым людям с недоверием — это сразу видно при просмотре объявлений о найме. Почти во всех странах возрастной предел, указанный в вакансиях, составляет от 40 до 45 лет. В США 23 штата приняли законы, запрещающие возрастную дискриминацию, однако работодатели передают негласные инструкции службам занятости, и те им следуют. Согласно исследованию, проведенному в Нью-Йорке в 1953 году, 94 агентства считали пожилого соискателя злейшим врагом: «Он слишком много говорит, его ничто не устраивает, он зашорен, ему не хватает дисциплины и самоконтроля». В другом исследовании, проведенном в 1963-м в восьми крупных городах США, выяснилось, что пятая часть служб трудоустройства устанавливала возрастной предел в 35 лет, а треть — в 45. В Бельгии и Австрии существуют государственные службы, где набор ведется только до 40 лет. В Великобритании 50 % предложений, поступивших в бюро занятости, предусматривали возраст ниже 40 лет. Во Франции, согласно одному из опросов, из 41 000 рассмотренных вакансий 30 % были адресованы людям младше 40 лет, 40 % — возрастной категории от 20 до 29 лет и только 30 % — людям от 50 до 65. В американских газетах 97 % объявлений устанавливали верхнюю возрастную границу в 40 лет. Во Франции, согласно другому исследованию, 88 % объявлений требовали, чтобы кандидат был моложе 40 лет; в Бельгии такая же оговорка встречалась в 80 % случаев. Эта дискриминация практикуется почти повсеместно, даже в условиях полной занятости. Разумеется, когда две компании сливаются или предприятие по какой-либо причине сокращает штат, в первую очередь увольняются инженеры, управленцы и служащие старше 40 лет. Чем крупнее предприятие, чем выше темп работы, чем жестче стандарты и регламентация, тем меньше оно терпимо к пожилым. Заводы, расположенные в сельской местности, сохраняют рабочую силу дольше, чем те, что находятся в промышленных центрах. Женщины страдают от этой дискриминации даже больше мужчин, несмотря на их более высокую среднюю продолжительность жизни. Это, впрочем, не новая тенденция. Еще в 1900 году женщина в 45 лет и мужчина в 50 с огромным трудом находили работу. В 1930 году в Нью-Йорке и по всей территории США 25–40 % компаний нанимали сотрудников лишь до определенного возраста; в 1948-м так поступали уже 39 %. Это очень распространенное явление.
В результате многие пожилые люди оказываются без работы задолго до выхода на пенсию. В периоды экономических кризисов, когда общее число безработных увеличивается, доля пожилых среди них снижается; напротив, в эпоху полной занятости она возрастает; именно пожилые рабочие несут на себе бремя так называемой остаточной безработицы. А однажды уволенные, они, как правило, уже не могут найти новое место. В Бельгии и Великобритании, согласно докладу Международной организации труда от 1955 года, средний возраст остававшихся без работы в течение 24 месяцев превышал 50 лет. При этом отсутствие занятости не обязательно связано с профессиональной непригодностью. Сильнее всего страдают неквалифицированные и специализированные рабочие; но модернизация оборудования ведет также к упразднению и высококвалифицированных должностей. Молодежь захватывает работу в офисах, оставляя пожилым физически тяжелые и вредные работы. Тем приходится снижать свои требования к оплате, содержанию и условиям труда. Часто они не соглашаются на это сразу; но когда наконец уступают, то оказываются униженными — экономически, социально и морально.
Какие причины приводят работодатели? Насколько они обоснованны? Эти вопросы стали предметом множества исследований.
Во Франции Фернан Бовера провел исследование 250 предприятий с общим числом 68 700 рабочих. Согласно мнению большинства работодателей, возраст приводит к снижению мышечной силы, остроты слуха и зрения; меньшинство также упоминает снижение ловкости, сопротивления усталости, холоду, жаре, влажности, шуму и другим внешним воздействиям. Согласно другому исследованию, проведенному Французским институтом общественного мнения (IFOP) в 1961 году, работодатели считают, что рабочий начинает «накапливать года» с 50 лет: он теряет значительную часть своей эффективности, поскольку не способен больше адаптироваться к новым ситуациям; к тому же у него меньше силы и скорости. Эти недостатки, по их мнению, не компенсируются ни опытом, ни квалификацией, ни профессиональным сознанием, хотя в данных аспектах пожилые работники превосходят молодых. У женщин, согласно наблюдениям, трудоспособность снижается быстрее, чем у мужчин. Возраст старения варьируется в зависимости от профессии; шахтеры стареют раньше всех — в возрасте 46–47 лет; бухгалтеры — позже всех, около 60 лет. Руководители в возрасте менее энергичны, чем молодые. Во всех сферах пожилые работники, как считается, теряют интерес к новому, а рутина снижает их производительность.
Согласно британским исследованиям, производительность труда у рабочих после 50 лет сохраняется на прежнем уровне, а количество несчастных случаев снижается. Однако после 65 лет у 25 % мужчин (и после 60 лет — у 40 % женщин) наблюдаются патологические состояния, ограничивающие подвижность (в половине случаев — вследствие сердечно-сосудистых заболеваний). Авторы недавнего исследования, проведенного в Великобритании, пришли к выводу, что 85 % осмотренных пенсионеров в возрасте 65 лет на самом деле не были способны продолжать работу, несмотря на собственные заявления об обратном.
На семинаре, состоявшемся в декабре 1966 года в Гейдельберге, были сделаны аналогичные выводы. Один из докладчиков заявил, что в последние годы возросла доля пожилых работников, которые уже не в состоянии поддерживать прежний уровень производительности или выполнять ту же работу, что раньше.
Однако этот тезис часто оспаривается. Разница в физических возможностях между шестидесятилетним и пятидесятилетним мужчиной невелика. Пик мышечной силы приходится на 27 лет; к 60 годам она снижается на 16,5 %, что составляет лишь около 7 % по сравнению с людьми в возрасте от 48 до 52 лет. Что касается ловкости, скорость выполнения задач меняется незначительно в возрасте от 15 до 50 лет. Между 60 и 69 годами время, необходимое для выполнения действий, увеличивается на 15 %.
Эти цифры действительно абстрактны; они касаются лишь людей в хорошем состоянии здоровья, тогда как возраст часто сопровождается патологическими нарушениями. Куда интереснее результаты исследований, проведенных на конкретных выборках. Так, в Норвегии в 1951 году врачи обследовали 5000 пожилых работников промышленности и пришли к следующим выводам: среди работников в возрасте от 60 до 64 лет 82,6 % были способны к полноценному труду, 7,3 % могли выполнять легкую работу, 2,3 % — частичную, и 7,7 % следовало бы отправить на пенсию. В возрастной группе 65–69 лет эти показатели составили соответственно 81,5 %, 7,7 %, 2,1 % и 8,7 %. После 70 лет: 80,7 %, 4,1 %, 2,8 % и 12,4 %. В Швеции большинство рабочих и служащих до 67 лет выполняют свою работу на удовлетворительном уровне. Согласно медицинскому обследованию в Бирмингеме, доля полностью нетрудоспособных в 70 лет составляла лишь 20 %, в 65 лет — 10 %; причиной были хронические заболевания или инвалидность.
Согласно масштабным исследованиям, проведенным фондом Наффилда в Великобритании, возрастные утраты во многом компенсируются и преодолеваются — вплоть до очень преклонного возраста. Яркий пример тому — текстильные фабрики Йоркшира: работа с нитями, их складывание и продевание требуют высокой точности; и всё же множество пожилых женщин выполняют ее безупречно, несмотря на плохое зрение: у них «профессия в руках».
Один гериатр рассказал мне следующий случай: при прохождении зрительных тестов у некоторых водителей автобусов были выявлены нарушения аккомодации, которые в принципе делали их неспособными безопасно водить в ночное время при свете фар. Однако наблюдение за ними на дороге показало, что многие из них водят ночью так же хорошо, а то и лучше тех, кто, согласно лабораторным тестам, считался пригодным. Они умели по-своему избегать ослепления светом, ориентироваться по краям поля зрения. Профессия, опыт, умение обойти свои недостатки сводили на нет эти слабости. Поэтому нельзя безоговорочно доверять результатам лабораторных исследований: условия там отличаются от реальных.
Английский доклад, в котором в 1947 году рассматривались 11 154 работника старше 65 лет, показал, что — за исключением крайне тяжелых профессий, таких как работа в шахтах, — разница в производительности между работниками 50 и 59 лет, а также 60 и 69 лет весьма незначительна. Эффективность остается очень высокой. На геронтологическом конгрессе в Лондоне в 1954-м докладчик Паттерсон, сравнивая шестидесятилетних работников с более молодыми, заключил: «Их количественная производительность примерно та же, а качество работы — выше. Для выхода на пенсию возраст 70 лет был бы предпочтительнее 60». Кроме того, одно исследование, охватившее 18 000 служащих, показало, что, вопреки распространенному мнению, уровень прогулов с возрастом не повышается, а напротив — снижается.
Фонд Наффилда, исследовавший случаи 15 000 пожилых рабочих, установил, что во время Второй мировой войны 59 % из них продолжили прежнюю трудовую деятельность и работали так же хорошо, как и до достижения 65 лет. По данным фонда, пожилые рабочие испытывают затруднения в тех видах труда, где необходимо постоянно менять тип движений, где требуется большáя физическая сила или жестко нормировано время, как, например, на конвейере. Зато работа, предполагающая знание, аккуратность и дающая временную свободу, им вполне подходит. Качество труда пожилых работников, как правило, признается в промышленности. У них гораздо выше уровень профессиональной сознательности. Считается, что с возрастом:
Общеизвестно, что пожилым людям особенно трудно осваивать новые виды деятельности. Согласно одному английскому исследованию, проведенному в 1950 году, они прекрасно справлялись даже с тяжелой, но привычной работой и с трудом приспосабливались к переменам.
Однако и в этом вопросе мнения расходятся. Во время войны в Канаде, США и Англии на заводах было занято множество пожилых рабочих; многим из них пришлось столкнуться с совершенно новыми для них задачами — и они справлялись с ними превосходно. Многие специалисты считают, что пожилые люди вполне способны осваивать новые профессиональные навыки. Так, когда в Южном Лондоне в 1953 году трамваи были заменены автобусами, водителям пришлось переучиваться. Среди тех, кому было от 56 до 60 лет, 93 % успешно справились с этой задачей: они потратили на обучение всего на 1–4 недели больше, чем молодые, а 44 % из них достигли необходимого уровня за те же три недели. В возрастной группе от 61 до 67 лет процент успешной адаптации составил 63 %. Пожилые работницы из Йоркшира, о которых я уже упоминала, также без труда выработали необходимые для шитья на машинке быстрые рефлексы.
Тем не менее в период обучения пожилым людям нередко приходится преодолевать определенные трудности. Повышенная нервозность, тревожность оборачиваются провалами в памяти; особенно если им приходится соревноваться с молодыми, тревога усиливается. Один семидесятидвухлетний мужчина проходил тесты с тем же успехом, что и тридцатипятилетний, пока думал, что участвует в испытании один; но, узнав, что у него есть молодой соперник, сдался, уступил ощущению собственной неполноценности. Опасаясь ошибок, пожилые склонны застывать в оборонительной, негативной позиции. Они упорствуют в одних и тех же ошибках и оказываются скованы уже усвоенными схемами. Так, рабочим, имеющим предварительные знания в области электричества, труднее, чем бывшим шахтерам, осваивать азы электроники: привычная аналогия между электрическим током и потоком воды сбивает их с толку. Часто им также не хватает интереса, живого любопытства. Как уже говорилось, изменение установок, смена настроек — задача для них трудная. Изначально они принимают решения медленнее, чем молодые, а значит, и реакции у них замедленны. Однако нередко пожилые преодолевают эти препятствия. Их сильная сторона — повторение: в условиях фабрики, день за днем воспроизводя одни и те же движения, они привыкают выполнять их автоматически. И в этом случае не стоит полностью полагаться на лабораторные данные: в реальной рабочей обстановке они далеко не всегда применимы.
Некоторые возрастные ограничения можно сравнительно легко компенсировать: выдать рабочему очки, установить сиденья, позволяющие выполнять задачу сидя, а не стоя, — подобных мер порой достаточно, чтобы он вновь мог справляться со своей работой. Но крайне немногие предприятия удосуживаются их применять. Чаще всего при малейшей утрате работоспособности рабочего переводят на другую должность. Его переквалифицируют в сторожа, надсмотрщика, бухгалтера, проверяющего, кладовщика, поручат ему раздавать инструменты и тому подобное. На деле это означает понижение. Он начинает зарабатывать меньше. Это бьет по нему и материально, и нравственно. Впрочем, и такие должности становятся всё более редкими по мере механизации производства — и пожилой работник оказывается обречен на безработицу.
Все проведенные исследования, а также примеры Скандинавских стран доказывают: навязанная пожилым людям бездеятельность не является неизбежностью природы, она — результат общественного выбора. Технический прогресс обесценивает труд пожилого рабочего; его профессиональная подготовка, полученная 40 лет назад, чаще всего оказывается недостаточной, однако при надлежащем переобучении ее можно было бы усовершенствовать. С другой стороны, болезнь, усталость заставляют его стремиться к покою, но и это не прямое следствие старения. Шестидесятилетний мужчина, если б он берег свои силы, вполне мог бы выполнять ту работу, которая оказывается слишком тяжелой для изнуренного старика. Можно представить себе общество, где от людей требовалось бы меньше усилий, меньше рабочих часов в зрелые годы — так, чтобы к 60, 65 годам они не становились отбросами. Подобное отчасти реализовано в Швеции, в Норвегии. Но в нашем обществе, где единственным критерием остается прибыль, предприниматели, разумеется, отдают предпочтение интенсивной эксплуатации работников; когда те изношены, их выбрасывают и нанимают новых, полагаясь на государство, которое бросит старым подачку.
Вся эта дискуссия была бы праздной, если бы пенсионер получал достойное пособие: тогда можно было бы только приветствовать то, что ему как можно раньше предоставляется право на отдых. Но при той нищете, на которую его обрекают, увольнение представляется скорее как лишение его права на труд. Вместо того чтобы отдыхать, он, как мы видели, зачастую вынужден соглашаться на тяжелую и низкооплачиваемую работу. Что касается пенсионного возраста — здесь возможны разные точки зрения, и далее мы их рассмотрим. Но требование значительного увеличения пенсий — безусловно, насущное и неотложное.
Сегодня первое, что бросается в глаза в системе распределения пенсий, — это несправедливость, которую она порождает. Существуют особые режимы, сохраненные с 1945 года, а наряду с общим режимом — дополнительные. Ларок, выступая с докладом 7 декабря 1966 года, заявил: «На сегодняшний день различия между пенсионными режимами вызывают справедливое возмущение: одни обеспечивают весьма комфортные пенсии, тогда как другие крайне скромны, и различия эти не имеют никакого разумного оправдания. Их причины исторические. Но устранить их чрезвычайно трудно: экономически невозможно приравнять все режимы к самым щедрым, а с психологической точки зрения невозможно потребовать от более благополучных режимов, чтобы они отказались от предоставляемых ими преимуществ».
О сложности этой системы можно судить по следующим данным.
ОБЗОР ИСТОЧНИКОВ ДОХОДА ПОЖИЛЫХ ЛЮДЕЙ
Пожилой человек в возрасте 60 лет может получать помощь:
— от системы социального страхования, если у него есть на это право;
— от государственных органов (департаментов, мэрий), если права на получение выплат от системы социального страхования отсутствуют.
Система социального страхования может предоставить:
1) пенсию по старости;
2) пособие старым работникам;
3) ренту;
4) дополнительное пособие;
5) пенсию вдове или вдовцу;
6) пособие многодетным матерям.
ПЕНСИЯ ПО СТАРОСТИ
Для ее получения необходимо не менее 30 лет уплачивать взносы в систему социального страхования; в этом случае назначается полная пенсия. Право может быть получено и после 15 лет взносов, но тогда размер пенсии будет пропорционален внесенным суммам. Выплаты начисляются только с 60 лет. Как правило, пенсию оформляют в 65 лет, поскольку ее размер увеличивается на 4 % за каждый год, отсроченный по сравнению с шестидесятилетием.
Пример:
20 % пенсии — в 60 лет,
24 % — в 61 год,
28 % — в 62 года,
32 % — в 63 года,
36 % — в 64 года,
40 % — в 65 лет и т. д.
Расчет пенсии
Он зависит:
1) от продолжительности страхового стажа;
2) от среднего годового заработка;
3) от возраста, в котором подается заявление.
Средний годовой заработок
Средний годовой заработок рассчитывается на основе заработной платы исходя из сумм страховых взносов, уплаченных за десять предшествующих лет,
либо по достижении 60 лет;
либо на дату подачи заявления на получение пенсии.
Размер пенсии, таким образом, зависит от возраста заявителя.
Размер пенсии варьируется в зависимости от заработной платы, облагаемой взносами.
Пенсии и пособия ежегодно индексируются 1 апреля — с учетом роста заработной платы.
Максимальный годовой размер: 5472 франка — в 65 лет, 40 %.
При этом не учитывается уровень личных доходов.
ПОСОБИЕ СТАРЫМ РАБОТНИКАМ
Для назначения пособия необходимо:
1) быть в возрасте 65 лет либо 60 лет в случае утраты трудоспособности;
2) быть французом либо гражданином страны, заключившей с Францией дипломатическую конвенцию;
3) проживать на территории Франции, либо в государстве, ранее находившемся под ее суверенитетом, либо на заморской территории;
4) иметь 25 лет трудового стажа за всю жизнь;
5) если годы занятости пришлись на период после 31 декабря 1944 года, необходимо, чтобы с них уплачивались взносы в систему социального страхования.
ПОСОБИЕ МНОГОДЕТНЫМ МАТЕРЯМ
Для назначения пособия необходимо:
1) быть в возрасте 65 лет либо 60 лет в случае утраты трудоспособности;
2) быть гражданкой Франции или страны, подписавшей с Францией соответствующее соглашение;
3) проживать на территории Франции;
4) воспитывать не менее пяти детей французского гражданства в течение девяти лет.
Примечание. Что касается пособий для пожилых работников и многодетных матерей, из-за недостаточности уплаченных взносов устанавливается ограничение по доходу.
Максимальный доход для супружеской пары — 5400 франков в год.
Минимальный доход для одинокого лица (включая само пособие) — 3 600 франков в год.
ДОПОЛНИТЕЛЬНОЕ ПОСОБИЕ — НАЦИОНАЛЬНЫЙ ФОНД СОЛИДАРНОСТИ — назначается в дополнение к двум вышеназванным пособиям.
Годовая ставка: 800 франков.
Максимумы и минимумы остаются прежними. Превышение установленного доходного потолка исключается.
Пожилых людей — будь то пенсионеры, получатели пособий или бенефициары — обслуживает система социального страхования в части медицинской помощи и госпитализации. В зависимости от тяжести и длительности заболевания оплата осуществляется в размере 70, 80 или 100 %. Ticket modérateur[134] остается на ответственности застрахованного. Фонды социальной помощи системы социального страхования могут быть привлечены для освобождения от уплаты ticket modérateur и, при необходимости, для выдачи срочной денежной помощи по ходатайству службы социальной защиты.
РЕНТЫ СОЦИАЛЬНОГО СТРАХОВАНИЯ
Для назначения ренты необходимо:
1) быть в возрасте 65 лет;
2) от 5 до 15 лет уплачивать взносы;
3) если менее 5 лет, возможен только возврат уплаченных взносов.
Размер ренты: около 10 % от половины уплаченных взносов.
Примечание: существуют пожилые люди, не имеющие права ни на пенсию, ни на пособие, ни на ренту, потому что они либо работали без уплаты взносов в систему социального страхования, либо были временными или нерегулярными работниками, либо являются вдовами без права на пенсию по случаю потери кормильца, либо растили детей и потому не могли работать. Ключевым фактором является отсутствие прав на социальное обеспечение. В этих случаях к делу подключаются государственные службы:
1) департаменты;
2) мэрии;
3) учреждения общественной помощи;
4) специализированные благотворительные организации;
5) частные фонды.
СПЕЦИАЛЬНОЕ ПОСОБИЕ ПО СТАРОСТИ — выплачивается кассой вкладов и депозитов.
Для назначения пособия необходимо:
1) не состоять на учете в системе социального страхования;
2) не превышать установленного доходного потолка;
3) не быть собственником имущества;
4) не получать алиментов от детей.
Размер специального пособия: 1300 франков в год.
Доходный потолок (включая само пособие):
для одинокого человека — 3600 франков в год;
для супружеской пары — 5400 франков в год.
Дополнительная помощь, предоставляемая бюро социальной помощи в связи с ограниченностью бюджета:
1. Пособие на аренду[135] (половина основного арендного платежа).
2. Пособие на отопление (от 150 до 180 франков в год).
3. Ежемесячное денежное пособие (от 50 до 150 франков).
4. Талоны на газ, электричество, продуктовые наборы, питание для пожилых, транспортные льготы. Спонсорство частных фондов.
5. Бесплатная медицинская помощь.
НАДБАВКА К ПЕНСИИ И ПОСОБИЮ ПО УХОДУ[136] — назначается либо системой социального страхования, либо департаментами.
Условия назначения:
1) возраст от 65 лет либо от 60 лет в случае признания нетрудоспособности;
2) невозможность самостоятельно выполнять повседневные действия (различные формы инвалидности).
Надбавка выплачивается независимо от размера основной пенсии или пособия.
Годовая ставка: 6700 франков.
Эта надбавка выплачивается только при жизни получателя.
Медицинская помощь предоставляется в размере 100 %.
ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ПЕНСИЯ
Выплачивается с 65 лет.
Условие: не менее десяти лет работы в одной и той же профессиональной сфере (торговля, промышленность, свободные профессии).
Работодатель должен быть членом пенсионной кассы своей отрасли. (Взносы уплачиваются как работодателем, так и работником.)
Дополнительная пенсия может быть назначена с 60 лет, если застрахованное лицо признано нетрудоспособным.
Вдова может получать дополнительную пенсию с 50 лет.
Несовершеннолетним детям выплачивается соответствующая рента.
Размер дополнительной пенсии зависит от объема уплаченных взносов.
ПЕНСИЯ КАДРОВЫХ СОТРУДНИКОВ
1. Назначается с 65 лет или с 60 лет в случае нетрудоспособности.
2. Те же условия, что и для дополнительной пенсии.
Эта категория пожилых людей не обращается в службы социальной помощи.
Их финансовое положение сравнительно благополучно, поскольку они получают как пенсию по старости от системы социального страхования, так и пенсию кадрового работника.
Следует подчеркнуть два обстоятельства: во-первых, пенсионер в возрасте 65 лет получает лишь 40 % своего прежнего заработка; во-вторых, расчет пенсии производится на основе дохода за последние десять лет, а это далеко не всегда период наивысшего заработка. Логично было бы учитывать самый высокий уровень дохода или, по крайней мере, средний показатель за всю трудовую жизнь. Если же работодатель снижает квалификацию работника под предлогом его адаптации, то пенсионные выплаты автоматически уменьшаются — и это представляет собой вопиющую несправедливость. Кроме того, индексация пенсий не поспевает за ростом стоимости жизни: она составляет всего 10 % в год. Тогда как гарантированный минимальный доход (SMIG) составляет 567,61 франка в месяц при рабочей неделе в 40 часов, минимальный прожиточный минимум для пожилых людей, установленный последним декретом, опубликованным в Journal officiel[137], составляет 225 франков в месяц, то есть 7,3 франка в день; миллион стариков живет исключительно на эту сумму: в два с половиной раза меньше, чем тратится на содержание заключенного. Полтора миллиона человек выживает на сумму менее 320 франков в месяц. Иными словами, около половины пожилого населения Франции живет в нищете. Наиболее бедны одинокие старики. Среди обратившихся за социальной помощью вдовы — значительно более многочисленные, чем вдовцы, — составляют от 70 до 80 % экономически неблагополучных. Согласно исследованию, проведенному Межпрофессиональной кассой Альп среди 6 234 пенсионеров в возрасте от 50[138] до 94 лет, средний месячный доход составляет 280 франков для одинокого человека и 380 франков для супружеской пары, некоторые из них параллельно подрабатывают. При этом у пятой части пенсионеров доход не превышает 200 франков. 15 % из них не покупают даже газет: слишком дорого.
Дети крайне редко помогают своим родителям: 2/3 пожилых людей не получают от них никакой поддержки. Иногда они обращаются в суд, чтобы добиться алиментов; но даже в случае благоприятного решения выплаты зачастую не производятся. Положение пожилых родителей тем более драматично, что отказ детей участвовать в их содержании лишает их права на социальную помощь. Это еще один скандал: при рассмотрении дела во внимание принимается не фактическая помощь, которую оказывают дети, а та, которую они могли бы оказывать, по предположению администрации.
Характерный случай был описан в Le Journal du dimanche от 17 ноября 1968 года под заголовком «Одна в Париже, 75 лет, с 317 франками в месяц»[139]. Мадам Р. работала официанткой и судомойкой в разных ресторанах. Она оставила работу в 68 лет: труд стал ей не по силам. Бывшие работодатели не включили ее в систему социального страхования, и она осталась с пенсией 180 франков в квартал. Четыре года она прожила на сбережения. Потом, придя в отчаянье от необходимости жить на 60 франков в месяц, разговорилась на площади Вогезов с соседкой, которая посоветовала ей обратиться к социальному работнику. Та помогла ей добиться перерасчета пенсии, и теперь она получает 870 франков в квартал и 80 франков жилищной помощи. Она живет под самой крышей гостиницы в Маре: три этажа по красивой лестнице, затем два полуэтажа узких и высоких ступенек. Ни газа, ни электричества нет в ее крохотной комнатке: она освещает и отапливает ее керосином. Водопровод находится в нише, возвышающейся на одну ступень; чтобы спуститься оттуда с ведром, нужно быть акробатом — особенно когда с трудом держишься на ногах. Туалет находится в другом конце дома: надо спуститься на один полуэтаж, подняться снова, а потом преодолеть еще 15 крутых ступеней. «Это мой кошмар, — говорит мадам Р. — Зимой, когда мне совсем плохо, я порой стою, прижавшись к стене, и думаю, смогу ли спуститься». Каждый квартал она платит 150 франков за жилье: «Это главное, — говорит она, — потому что мои соседи хотят забрать мою комнату и выселить меня в приют. Но я бы лучше умерла». У нее остается 240 франков в месяц, то есть 8 франков на день. Жилье она почти не отапливает: зимой подолгу не встает с постели, а днем проводит время в магазинах или церквах. Иногда она ходит в кино — туда, где есть льготные утренние сеансы до 13 часов; остается там на две-три картины подряд, едет на метро, а обратно идет пешком. Одежду она почти не покупает: каждую весну сдает в чистку пальто, которому уже десять лет. Она получила две благотворительные выплаты на обувь и одну — на юбку. В год пожилая женщина покупает три пары капроновых чулок по 9 франков 90 сантимов за пару. Питается крайне скудно: три куска мяса по 2 франка, 3–4 франка за сыр, два килограмма картошки на неделю. Часто ее ужин состоит из яблока с небольшим количеством сахара и масла. В месяц она выпивает два литра вина и фунт кофе. У нее два племянника, которых она поддерживала в детстве. Теперь они живут в провинции и никогда ее не навещают. Почти каждое воскресенье она обедает у подруги. Приносит небольшой пирог, а подруга — у которой есть настоящая кухонная плита и возможность приготовить что-то посложнее, чем на керосинке, — отдает ей остатки, которые она разогревает на следующий день. Она говорит, что не скучает. Много гуляет, читает заголовки газет в витрине киоска, а соседи иногда дают проглядеть вчерашний выпуск. Когда может, ходит на церемонии в Париже: так, она была на похоронах Шарля Мюнша, но не решилась войти — постыдилась своего старого пальто. Самая болезненная точка ее жизни — это жилье. Друзья когда-то пообещали выделить ей двухкомнатную квартиру с кухней в доме, где они жили, в Манте. Она жила этой мечтой. Но друзья скончались, а их дети сдали квартиру другим жильцам.
После ознакомления с этим конкретным случаем можно понять, чтó на деле значат бюджеты, составленные социальной работницей в 1967 году.
Жить, когда у тебя в кармане 7–10 франков в день на еду, одежду и отопление, — значит быть обреченным на недоедание, на холод и на все болезни, которые из этого вытекают; это означает быть загнанным в жалкие формы выживания: на рыночных площадях после того, как уборщики смели мусор, оставшийся после торговцев, опрятные старушки роются в отбросах и наполняют свои сумки испорченными остатками пищи. Это особенно бросается в глаза в Ницце, где живет много пожилых людей: рой маленьких старушек устремляется к наполовину сгнившим фруктам и овощам. Опрос, проведенный в Марселе и в Сент-Этьене среди одиноких стариков, показал, что 10 % мужчин и 19 % женщин находятся «на грани голода». Профессор Бурльер говорит, что в Парижском регионе ежегодно от голода умирают тысячи стариков. А каждую зиму газеты сообщают о новых случаях смерти от холода.
Выжившие страдают не только от жуткой нужды, но и от полной неустойчивости своего положения. Их бюджеты постоянно выходят из равновесия, им приходится снова и снова обращаться за помощью в социальные службы. Однако чиновники, к которым они обращаются, нередко проявляют полное отсутствие сочувствия и подвергают их унизительным проверкам. От них требуют заполнять сложные бумажные формуляры, в которых они путаются.
ПРИМЕРЫ БЮДЖЕТОВ И УСЛОВИЙ ЖИЗНИ
Медицинское обслуживание предоставляется системой социального страхования или организацией общественной помощи.
В одной из посвященных старости передач[140] Элиан Виктор скрытая камера записала диалоги пожилых женщин с работницами социальной службы. Те старались как могли их принять. Но было чрезвычайно тяжело наблюдать, как старушки терялись в своих бумагах, тщетно пытались вспомнить нужную информацию, прилагали отчаянные усилия, чтобы во всем разобраться. Еще более тяжелым было их поведение — полное смирения, подавленности, мольбы. Старики чувствуют, что становятся просителями, и многие с этим не мирятся. Хотя цены на медицинские услуги одинаковы для всех, лишь 20 % пожилых людей, находящихся на попечении у социальных служб, прибегают к лечению, против 40 % со страховками: это означает, что они отказываются от самой идеи поддержки. В любом случае периодическая помощь — всего лишь временное подспорье, и старики продолжают жить в тревогах о завтрашнем дне.
Примерно такая же ситуация складывается в Бельгии, Англии, Западной Германии, Италии. Лицемерное приличие мешает капиталистическому обществу просто избавиться от своих «лишних ртов». Но оно выделяет им ровно столько, сколько необходимо, чтобы они прозябали на грани смерти. «Слишком много, чтобы помереть, и слишком мало, чтобы жить», — с печалью заметил один пенсионер. А другой сказал: «Когда рабочего из тебя уже не получится, считай, что готов к могиле».
Положение кадровых работников менее тяжелое, но удовлетворительным его назвать нельзя. Среди них есть категория особо привилегированных: инженеры, высшие административные кадры, высокопоставленные чиновники, представители свободных профессий; некоторые из них зарабатывают в 25 раз больше рабочего. Но есть и руководители среднего звена, младшие чиновники, техники — их доходы куда скромнее; особенно плохо платят женщинам. Всем им угрожает увольнение и последующая безработица. Для большинства выход на пенсию означает потерю социального статуса и резкое снижение уровня жизни. Согласно книге «Les Cadres retraités vus par eux-mêmes», опубликованной в 1964-м, 80 % опрошенных считают свои доходы достаточными, хотя 77 % оценивают их как «едва достаточные». Лишь 2 % могут позволить себе излишества. 19 % находятся в материально неустойчивом положении, в особенности женщины: каждая шестая вдова живет на 250 франков в месяц, а 58 % — на сумму менее 500 франков. В целом 8 % пенсионеров-кадровиков получают менее 250 франков, 32 % — от 250 до 500, еще 32 % — от 500 до 1000, и 25 % — свыше 1000 франков. (Некоторые отвечать отказались.) Для половины респондентов пенсия является единственным источником дохода, для 26 % — составляет его основную часть. Все они хотели бы получать вдвое или хотя бы на две трети больше. Независимо от возраста — от 65 до 75 лет — каждый второй предпочел бы продолжать работать. Тем не менее две трети утверждают, что приспособились; лишь треть — в основном бедные и те, кто чувствует себя плохо, — тяжело переносят свое новое положение. 20 % возобновили трудовую деятельность; в 52 % случаев — чтобы увеличить доходы; 16 % искали отвлечения; для 26 % обе причины сыграли свою роль. Из тех, кто больше не работает, 83 % предпочитают отдых. Никто не хочет переселяться в дома престарелых; все надеются остаться у себя дома.
Существует категория, которая особенно тяжело переносит выход на пенсию, — это мастера и технические руководители среднего звена. Для них отставка означает существенное снижение доходов. Они плохо привыкают к досугу и упорно ищут дополнительную занятость. Но переквалифицироваться им крайне трудно.
Капитализм, стремясь к максимизации прибыли, любой ценой добивается роста производительности. По мере того как товары становятся всё более доступными, система требует всё большего напряжения сил. Пожилые рабочие оказываются неспособны выдерживать ритмы, навязываемые молодым людям. Их вытесняют, а общество обращается с ними как с изгоями. Это особенно очевидно, если взглянуть на наиболее процветающую страну, претендующую на звание цивилизации благополучия: Соединенные Штаты Америки.
В 1890 году 70 % пожилых людей имели оплачиваемую работу; сегодня лишь 3 миллиона — то есть 20 % населения — получают заработную плату. Из них 2 миллиона составляют мужчины, 1 миллион — женщины. Как правило, их труд оплачивается крайне скромно. Уже в возрасте от 45 до 65 лет найти работу становится затруднительно. Они выживают лишь благодаря пенсиям, которые назначаются крайне скупо.
Долгое время в США помощь пожилым оказывалась так же, как и в Англии. Стариков, еще способных к труду, отдавали на попечение тем семьям, которые соглашались содержать их за наименьшую сумму. Тех, кто трудиться уже не мог, размещали в окружных приютах, которые одновременно выполняли функции больницы, психиатрической лечебницы, приюта для сирот, дома престарелых и инвалидов. Неспособных работать стариков не рассматривали как имеющих какие-либо права: их считали ленивыми, никчемными, человеческими отбросами. Ответственность за их содержание в первую очередь возлагалась на семью.
В Калифорнии в 1850 году значительная часть рабочих представляла собой переселенцев с Востока и людей, не имевших семей: в этих условиях начали возникать братства, которым удалось добиться субсидий от штата в пользу пожилых людей. С 1883 года штат Калифорния стал выделять субсидии тем округам, которые содержали приюты для престарелых, а затем и тем, кто оказывал помощь нуждающимся на дому. Однако злоупотребления привели к отмене этой системы в 1895 году, и с тех пор в Калифорнии финансировались только государственные учреждения.
В конце XIX века статистические данные показали, насколько велика доля бедных среди пожилых людей, и общественное мнение начало выражать обеспокоенность. В 1915-м на Аляске был принят закон, разрешающий штату выплачивать пособие в размере 12 с половиной долларов в месяц некоторым лицам в возрасте 65 лет и старше. Аналогичные законы были вскоре приняты и в других штатах.
В 1927 году штат Калифорния позволил департаменту социального обеспечения провести внутреннее расследование: выяснилось, что только 2 % населения в возрасте 65 лет и старше получали какую-либо помощь. «Братский орден орлов», организация, давно занимавшаяся поддержкой пожилых людей, предприняла в том же году серьезную попытку продвинуть идею ответственности федеральных властей перед стариками; ее поддержали и другие, менее известные объединения. Но из-за господствующего индивидуализма, либерализма и отвращения ко всему, что напоминало бы социализм, значительная часть общественного мнения отнеслась к этому отрицательно. Тем не менее проект, предложенный «Братским орденом орлов», был рассмотрен в 24 штатах. В 1929-м Калифорния приняла закон, распространяющий социальную помощь на всех нуждающихся пожилых людей. В 1930-м аналогичные меры приняли еще 13 штатов. К 1934 году в 30 штатах существовали программы помощи, но только десять из них полностью брали расходы на себя; пособия оставались труднодоступными и предельно низкими. Некоторые филантропы, профсоюзы и церкви начали строить дома престарелых. Положение пожилых резко ухудшилось во время Великой депрессии 30-х годов: они массово лишались работы, сбережения исчезали, людей выгоняли из домов, а власти штатов не могли их содержать. Столь бедственное положение привело к принятию закона о социальной защите, который разрешал выделение федеральных средств штатам, берущим на себя заботу о пожилых. Программы отдельных штатов продолжали действовать, но параллельно вступил в силу и второй принцип — система страхования. Однако воспользоваться ею могли лишь немногие, а суммы выплат были ничтожны.
В 1943 году 23,4 % пожилых людей получали государственную помощь, в то время как только 3,4 % — пенсионные выплаты. Их уровень жизни оставался катастрофически низким. Именно тогда начали развиваться различные службы поддержки пожилых. Начиная с 1950 года конгресс США повысил размеры предоставляемых выплат и расширил круг их получателей. Однако даже в 1951 году подавляющее большинство пожилых американцев имело доход, который был значительно ниже прожиточного минимума, и не получало никакой частной помощи.
По всей стране стали проводиться конференции, посвященные изучению проблем старости. С 1950 по 1958 год был существенно расширен охват системы социального обеспечения: если ранее она распространялась лишь на 3/4 пожилого населения, то впоследствии — уже на 9/10; одновременно были увеличены и размеры пенсий. Тем не менее, по данным исследования, проведенного в 1957-м Штайнером и Дорфманом, 25 % пожилых супружеских пар, 33 % одиноких мужчин и 50 % одиноких женщин, которым было уже за 65, не имели даже необходимого для жизни минимума.
«Бедность наших стариков — одна из самых устойчивых и самых трудных проблем», — пишет Маргарет С. Гордон. Сегодня из 16 миллионов пожилых людей более 8 миллионов живут в крайней нищете. Мужчина, выходящий на пенсию в 65 лет, после уплаты максимального размера взносов получает в месяц 162 доллара на себя и жену; если он один — 108,5 доллара. По статистике бюро переписи населения за 1958 год, 60 % американцев старше 65 лет получают менее 1000 долларов в год — это на 20 % меньше прожиточного минимума даже в городах с самой низкой стоимостью жизни, а в городах с самой высокой стоимостью — на 40 %. Помощь со стороны детей или друзей лишь незначительно увеличивает доход — максимум на 10 % — и только у тех стариков, чье положение и без того относительно устойчиво. Особенно бедствуют одинокие пожилые люди — а это преимущественно женщины, поскольку, как и во Франции, вдов гораздо больше, чем вдовцов. Четверть из них живет на сумму менее 580 долларов в год — это едва превышает самый скромный продовольственный минимум, рассчитанный министерством сельского хозяйства. (И при этом им нужно еще одеваться, платить за жилье и отопление.)
В своей книге «Другая Америка» Майкл Харрингтон показывает, что миллионы стариков, живущих в нищете, оказываются жертвами «утягивающего за собой вниз вихря». Бедняки болеют чаще остальных, потому что живут в антисанитарных условиях в трущобах, питаются плохо, едва могут позволить себе отопление; но у них нет средств на лечение, и болезни усугубляются, мешая работать и обостряя бедность. Стыдясь своей нищеты, они замыкаются в себе, избегают любых социальных контактов: они не хотят, чтобы соседи узнали, что они живут на пособия. Они отказываются от малейшей помощи, от элементарного ухода, который могли бы получить, и в конце концов превращаются в лежачих больных. Один свидетель заявил в сенате на слушаниях, посвященных проблемам старости, что эти изгои общества страдают от «тройной цепи причин: плохого здоровья, бедности и одиночества». Некоторые становятся «рекрутами бедности» уже после нормальной жизни, в которой их труд оплачивался достойно. С возрастом их способности ослабевают; они больше не могут найти работу из-за того, что отстают в техническом отношении; даже в сельской местности механизация вытесняет пожилых людей. Выход на пенсию означает резкое падение уровня жизни. Однако большинство нищих никогда и не знали достатка. Когда-то они перебрались из деревни в город, но не смогли там разбогатеть. Кроме того, система социального обеспечения не охватывает сельскохозяйственных рабочих. Всё множество этих обездоленных — пенсионеров с недостаточными доходами или пожилых людей без пенсии — вынуждено обращаться за помощью к системе социальной поддержки. Есть штаты — одним из таких является Миссисипи — настолько бедные, что предлагаемая помощь оказывается ничтожной. Повсеместно сотрудники служб, занимающиеся проверкой заявлений, враждебно настроены к просителям: половина обращений отклоняется. От пожилых требуют предъявления документов, которыми многие из них не располагают; нередко они плохо пишут или даже с трудом говорят по-английски; формы и процедура подачи заявления в бюро помощи вызывают у них страх. Эта безличная и беспомощная бюрократия унижает их, не удовлетворяя при этом их насущные потребности. Служба социальной помощи — Welfare State — функционирует наоборот. Защиту, гарантии, поддержку получают сильные и хорошо организованные, но не слабые. Именно те, кто больше всего нуждается в медицинской помощи, получают ее меньше всех. Одиночество усугубляет их положение. Молодежь из городских трущоб выходит на улицы, создает банды. Пожилые живут взаперти; в стране, где расстояния и ритм жизни не позволяют им часто встречаться, где они, как правило, общаются по телефону, 5 миллионов лишены даже этой возможности. Доктор Линден из службы общественного здравоохранения Филадельфии пишет: «Среди факторов, наиболее способствующих развитию аффективных проблем у пожилых граждан, следует назвать социальное отчуждение, сужение круга общения, острое одиночество, утрату уважения со стороны окружающих и возникающее в связи с этим чувство отвращения к себе».
Только по-настоящему богатое общество может позволить себе иметь так много стариков, заключает Харрингтон, но оно отказывает им в плодах своего изобилия. Оно предоставляет им возможность «элементарного выживания» и ничего более.
Проблема жилья для пожилых людей встает особенно остро из-за распада семейной ячейки, урбанизации общества и нищенских доходов стариков. В Англии уровень урбанизации достигает 80 %, в Западной Германии — 70 %, в США — 65 %, в Японии и Канаде — 60 %, во Франции — 58 %. Патриархальная семья сохраняется в Японии благодаря прочности традиций; в Западной Германии многие пожилые живут с детьми из-за нехватки жилья. В США 25,9 % пожилых мужчин живут со своими детьми: 22,6 % — в качестве главы семьи, 3,3 % — в доме своих детей. Во Франции 24 % стариков живут с детьми, в основном в сельской местности: только там еще можно встретить четыре поколения под одной крышей. Эта модель имеет свои плюсы: она экономична, поддерживает связь между поколениями, позволяет молодым семьям рассчитывать на помощь родителей. Но у нее есть и существенные минусы. Если, как часто бывает во Франции, дом и земля принадлежат отцу, он отказывается внедрять современные методы, и детям тяжело мириться с его авторитетом. В своем исследовании коммуны Плодемет[141] Морен подчеркивает конфликт поколений. «Жестокий конфликт противопоставляет молодых отцу, с которым они живут и работают». Один двадцативосьмилетний кровельщик заявляет: «Хочется нового, но всегда есть эти старики, что встают поперек дороги». Сын ждет до 30 или до 35 лет, пока отец не уступит ему свое место, и десять лет живет, сдерживая нетерпение. Старики раздражаются: «Они говорят о вещах, о которых мы и слыхом не слыхивали, хотят нас перешагнуть», — говорят они о молодых.
Многие молодые жители деревень уезжают в города, и в результате в сельской местности остаются хутора, а порой и целые деревни, где живут одни старики: они продолжают возделывать землю по устаревшим методам и страдают от изолированности. Если же, напротив, отец или мать живут в доме своих детей, им грозит пренебрежение или даже дурное обращение. В любом случае они испытывают страдание от своей зависимости: чувствуют, что ими пользуются или что их притесняют другие члены семьи. И наоборот, их присутствие мешает супружеским отношениям: нередко именно совместное проживание с родителями становится причиной развода. Некоторые сельские сообщества избрали формулу «близости на расстоянии». Так, в деревнях Швейцарии, Германии и Австрии пожилая пара покидает семейный дом и поселяется в «домике» рядом с основным — близко, но обособленно. В некоторых регионах Франции наблюдаются аналогичные обычаи: примерно к 60 годам отец передает хозяйство сыновьям и переселяется в домик в деревне. Он продолжает интересоваться своей землей, участвует в работе, дает советы. Опрос, проведенный в Вене в 1962 году среди более чем 1000 пожилых людей, показал, что они предпочитают такой образ жизни — «близость на расстоянии» — совместному проживанию или одиночеству.
В городах проблема жилья для пожилых отличается. Во Франции она особенно тревожна, ибо в стране наблюдается общий жилищный кризис, жилищный фонд старый, темпы строительства низкие; возводятся главным образом крупные жилые комплексы, аренда в которых недоступна для малоимущих. Тем, кто живет в немеблированном жилье, где квартплата не превышает 190 франков в месяц, полагается жилищное пособие. Владельцу, не желающему сдавать квартиру пожилому человеку, достаточно назначить арендную плату в 200 франков, и тогда старик не получит никакой помощи и попросту не сможет заплатить[142]. Эта практика особенно распространена, например, в Ницце, куда массово съезжаются пенсионеры. Как заметил один социолог, «всюду старики обречены на трущобы». По данным опросов IFOP, несмотря на мечту о домике на юге, большинство пенсионеров остаются в прежнем жилье. У 68 % супружеских пар есть как минимум две комнаты и кухня, но это обветшалые квартиры без воды, отопления, а иногда и попросту антисанитарные. Согласно исследованию, проведенному в 1968 году CNRO[143], объединяющей 1 800 000 членов и 340 000 получателей пособий, лишь 15,5 % из них имели одновременно воду, газ, электричество, душ и внутренний туалет. 34 % пожилых людей живут под крышей старых зданий без лифта и вынуждены ежедневно подниматься пешком на 4–6 этажей. Иногда квартира оказывается слишком большой после того, как из нее уехали дети, и ее содержание становится обременительным. В большинстве случаев условия проживания не соответствуют возможностям пожилого организма: отсутствие воды, отопления, лифта становится источником изнурительной усталости. Каждый второй — владелец жилья (в статистике учитываются и сельские жители, что объясняет такой высокий процент). Треть живет в арендованном жилье, остальные — бесплатно или делят жилье с другими.
Проблема жилья связана с одиночеством. В США 2/3 пожилых мужчин живут с женами; 16,2 % — в одиночестве; 3,5 % — в домах престарелых. У женщин ситуация иная: лишь 1/3 из них по-прежнему живет с мужем, 1/3 — в одиночестве, значительное число — с детьми; 4,3 % находятся в учреждениях для пожилых. Во Франции 35 % стариков живут со своими супругами, 30 % — в одиночестве, и среди последних особенно много женщин. 9 % живут с друзьями, братьями или сестрами. Согласно отчету, составленному в 1968 году, 43 % пенсионеров строительной и дорожной отрасли имеют родных поблизости; у 23 % родственники живут не слишком далеко; у 25 % — на ощутимом расстоянии; 9 % полностью изолированы. Частота контактов напрямую зависит от физических расстояний.
Однако эти цифры мало что говорят о подлинной значимости семейных или дружеских связей: исследования, посвященные этому вопросу, дали весьма противоречивые, а нередко и спорные результаты. Так, в Милане 10 % мужчин и 13 % женщин, участвовавших в опросе, признались, что чувствуют себя «очень одинокими»; 20 % мужчин и 22 % женщин — «иногда одинокими». Чувство одиночества усугублялось с возрастом. В Калифорнии среди тех, кто не жил с супругом, 57 % сообщили, что чувствуют себя «очень одинокими», тогда как среди состоящих в паре это число составляло лишь 16 %.
Особенно многочисленны были подобные исследования в Англии. Работы Таунсенда, Янга и Уиллмота, Дж. М. Моджи, Э. Ботта показали, что семья в самом широком смысле слова играет важную роль как единица социальных связей и взаимопомощи; это касается прежде всего материнской линии, в центре которой стоит бабушка, ее дочери и внучки. Мужчины чаще проводят время в пабах с друзьями. «У мужчин друзья, у женщин родственники». Особенно значительным было исследование, проведенное Таунсендом в 1957 году в Бетнал-Грин, на востоке Лондона. Среди пожилых людей, которых он опрашивал, 5 % признались, что чувствуют себя «очень одинокими», 25 % — «иногда одинокими», а 70 % — «не одинокими». По его мнению, лишь немногие старики находились в подлинной изоляции; у некоторых насчитывалось до 13 родственников, живущих поблизости; почти всегда кто-нибудь из детей жил в пределах одной мили от родителей. Бабушки и дедушки в Бетнал-Грин (в основном бабушки) активно участвовали в жизни внуков: водили их в школу, гуляли с ними, присматривали, кормили. 3/4 опрошенных ежедневно виделись хотя бы с одним родственником, который им помогал. Главный врач Королевской больницы Шелдон пришел к выводу, что пятая часть пожилых людей страдает от такого уровня одиночества, который разбивает сердце, притом вдовцов это касается гораздо чаще, чем вдов. Среди тех, кто жил в одиночестве, почти 1/3 имели родственников в радиусе полумили; 40 % утверждали, что счастливы благодаря хорошим отношениям с детьми. Однако эти данные вызывают сомнения. Один американский исследователь отметил: 92 % пожилых людей утверждают, что дети уважают их и любят, но лишь 63 % считают, что дети вообще уважают и любят своих родителей. Видимо, во многих из этих ответов присутствуют самообман или гордость: никто не хочет признаваться в одиночестве или пренебрежении окружающих. С другой стороны, выяснилось, что у пожилых людей с низким уровнем доходов даже наличие семейных связей не улучшает душевного состояния. Тем же, кто материально обеспечен, важнее друзья, чем родня. Наличие братьев, сестер, кузенов, живущих поблизости, не помогает пожилому человеку жить. Значение имеют лишь супруг и дети, и то не всегда; даже при наличии супруга можно страдать от одиночества вдвоем. Именно к такому выводу пришли доктор Балье и Себийотт в ходе недавнего исследования, проведенного в XIII округе Парижа. Супружеские пары замыкаются в домашнем мире даже более строго, чем вдовы или одинокие пожилые люди; привязанность, часто ревнивая, навязчивая, деспотическая, которую супруги питают друг к другу, заставляет их создавать вокруг себя вакуум. Согласно другому исследованию[144], проведенному в 1968 году в одном из густонаселенных округов Парижа, каждый третий пожилой человек не поддерживает больше никаких социальных связей, не получает писем[145], не ждет гостей и не ходит в гости, то есть не поддерживает никаких связей.
Чтобы защитить стариков как материально, так и морально от лишений и одиночества было предложено строить для них групповые резиденции. В этом отношении в Европе наблюдается разительный контраст между северными и южными странами. В Италии, во Франции сделано не было почти ничего. В последние годы во Франции CNRO построила несколько подобных резиденций; они расположены поблизости от крупных городов, чтобы их обитатели не чувствовали себя в изгнании; здания бывают горизонтального, полувертикального — не более пяти этажей — или вертикального типа — девять этажей и выше — и обустроены с большим умом. Первая такая резиденция была открыта в окрестностях Бордо в декабре 1964 года; она вмещает около сотни человек — как полностью дееспособных, так и частично ограниченных. С тех пор было построено еще пять или шесть таких учреждений, каждое из которых принимает в среднем 120 человек. Пенсионеры чувствуют себя там комфортно; они жалуются лишь на то, что им оставляют всего 10 % от их дохода — остальное идет на оплату жилья и содержания. Но в количественном отношении достигнутое пока остается ничтожным. Швейцария и Западная Германия построили чуть больше для своих стариков, а Нидерланды и Англия добились значительных успехов. Еще около 1920 года в одном из пригородных парков Лондона был построен целый поселок для пожилых людей — деревня Уайтли. Комитет по благосостоянию пожилых продолжил начатое: аналогичные поселения были основаны в самом Лондоне, в районе Хакни, и в других населенных пунктах. В 1940-м почти все трущобы в Англии были заселены пожилыми; значительное их число было переселено в новые дома, специально для них построенные.
Наибольшие усилия в этом направлении предприняли скандинавские страны. В Копенгагене доныне есть знаменитый Городок стариков, основанный еще в 1919 году и модернизированный в 1955-м; насчитывавший 1600 коек, он долгое время считался образцовым достижением. В Швеции немногие оставшиеся к 1940 году трущобы были населены в основном пожилыми людьми; всех их переселили. Там созданы хорошо обустроенные поселения для стариков. С 1947 года в Швеции построено 1350 домов престарелых, в которых проживают 45 000 человек. Кроме того, пожилым предоставляются и другие виды специализированного жилья: квартиры в жилых домах, предназначенных исключительно для пенсионеров. Некоторые из них получают так называемые муниципальные надбавки, которые помогают оплачивать довольно высокую аренду за обычные квартиры.
В США в 1950 году президент Трумэн привлек внимание общественности к проблемам старости и созвал комиссию из 800 человек для их изучения. Однако реальных результатов это почти не дало. Часто, как, например, в Сент-Луисе, пожилых людей размещают в подобии гетто: старые дома разделяют на меблированные комнаты и крошечные квартиры, в которых они теснятся. Были основаны некоторые общества пожилых — «Ископаемые», «Восьмидесятилетние», «Счастливые вдовы», «Молодые пятидесятилетние» и прочие, — и на их базе были открыты дома престарелых, но средняя стоимость проживания там составляет 150 долларов в месяц. Некоторые коллективные жилые здания строятся за счет государственных кредитов и либо приносят минимальную прибыль, либо вовсе на нее не ориентированы; другие возводятся частными организациями. Цены слишком крупные для большинства пенсионеров: так, в «Изабелла Хаус» — одной из самых известных резиденций — минимальная арендная плата составляет 75 долларов в месяц.
Следует упомянуть об одном, к сожалению, единичном успехе — резиденции «Виктория Плаза» в Сан-Антонио[146]. Был построен большой современный дом, и туда переселили пожилых людей, живших в плохих условиях. Из 352 кандидатов были отобраны 204. Почти 60 % жили в одиночестве; остальные — с мужьями или женами, родственниками или друзьями; многие — в трущобах. Перед заселением им показали здание — они были восхищены. И спустя год большинство из них всё еще пребывали в этом состоянии. В резиденции работал клуб с библиотекой, играми и прочим, куда ходили 90 % жильцов. Платили они 28 долларов в месяц — обычно это было чуть дороже их прежней аренды, но с учетом пространства и комфорта они считали эту сумму вполне разумной. Их жизнь полностью переменилась. Они стали больше ощущать нехватку денег, так как теперь покупали мебель и одежду, тогда как прежде пренебрегали своим жильем и внешним видом. Но они радовались свободному времени и множеству доступных занятий: записывались в кружки, заводили новых друзей, не забывая и прежних, часто общались по телефону с семьей. Эти люди чувствовали себя более здоровыми, чем прежде, и называли себя «людьми среднего возраста», тогда как их ровесники, оставшиеся в прежних домах, считали себя пожилыми или старыми. Их активная и эмоциональная жизнь расцвела, и почти все считали себя счастливыми. Опыт «Виктория Плаза» и ряд других примеров показывают, насколько жилищные условия важны для общего состояния стариков. И тем более прискорбно, что чаще всего эти условия оказываются столь жалкими.
Сегодня активно обсуждается вопрос: хорошо ли для пожилых людей жить исключительно среди себе подобных. Успех «Виктория Плаза» во многом объясняется тем, что она расположена в центре города и жильцы не оторваны от своих семей. В США существует несколько так называемых Солнечных городков, населенных исключительно пожилыми людьми с высоким уровнем дохода. Организаторы и управляющие таких комплексов утверждают, что их обитатели очень счастливы жить друг с другом. Однако речь идет о коммерческих предприятиях, они приносят высокую прибыль, и тем, кто ими управляет, выгодно расхваливать свой товар. Келвин Триллин, который в 1964 году подготовил для The New Yorker репортаж об одном из таких городков, выражает серьезное подозрение по поводу того «счастья», которое, как предполагается, там царит. Живущие там люди купили дома, вложили крупные суммы и разорвали прежние связи: они вынуждены оставаться на месте. Большинство из них с этим смирилось, но вовсе не факт, что они сделали бы тот же выбор, если бы могли.
Нынче предлагается создавать так называемые бегинажи — по образцу тех, что существуют в Брюгге: небольшие отдельные домики, расположенные в самом центре города, так, чтобы пожилые люди находились рядом со своими детьми. Еще более предпочтительным вариантом было бы включать в состав жилых комплексов, населенных людьми всех возрастов, специальные группы квартир-общежитий, предназначенных для пожилых: сохраняя независимость, они при этом имели бы доступ к определенным общим услугам.
Когда пожилые люди уже не в состоянии обеспечить себя ни физически, ни экономически, их единственным прибежищем становятся учреждения для больных престарелых. В большинстве стран они абсолютно бесчеловечны: просто место, где ждут смерти, «умиральница», как ее назвали в недавней передаче о Сальпетриере.
Во Франции 1,45 % пожилых людей проживают в таких учреждениях. В среднем им от 73 до 78 лет. Еще 2 % живут в домах престарелых. Согласно одному из опросов, 74 % стариков ужасает мысль о том, что они могут попасть в приют; 15 % принимают такую возможность, поскольку являются инвалидами. В стране насчитывается 275 000 коек, тогда как в настоящий момент от 150 000 до 200 000 человек хотят госпитализации, но они не находят свободных мест. Существуют четыре основные причины, по которым пожилые люди подают заявление на размещение. Во-первых, это недостаточные средства. 3/4 обитателей крупных учреждений для престарелых получают социальную помощь, в то время как более обеспеченные пенсионеры предпочитают небольшие частные учреждения. Во-вторых, невозможность найти жилье или физическая усталость от его содержания. В-третьих, причины, связанные с семьей: дети отказываются заботиться о старике или решают избавиться от него. В телепередаче от января 1968 года, посвященной «умиральнице» Сальпетриера, директор с возмущением рассказывал, что семьи нередко сдают своих стариков в больницу перед отъездом в отпуск, а затем забывают их оттуда забрать. Некоторым старикам действительно необходим медицинский уход. Как правило, пожилые отправляются в заведение своего департамента, одни — как неимущие, другие — оплачивая часть из своей пенсии. Существуют и так называемые «бродяги», которые постоянно меняют учреждения, а в промежутках скитаются и пьют. Некоторые учреждения отказываются принимать больных стариков; другие принимают больных, даже молодых людей.
Согласно исследованию, проведенному в одном приюте господином Делором в 1952 году, женщин среди постояльцев было вдвое больше, чем мужчин. Из 100 опрошенных женщин 74 были вдовами, 22 — незамужними, и лишь четыре состояли в браке. 65 из них сохраняли физическую подвижность и ясность ума, 35 страдали от немощи или слабоумия. До поступления в приют 80 женщин жили одни в небольших квартирах, обычно из одной-двух комнат, на верхних этажах или в тесных помещениях для консьержей у входа в дом. 21 из этих помещений находилось в крайне плачевном состоянии, особенно те, что у входа. Доход этих женщин составлял от 8000 до 15 000 франков в месяц[147]. 24 из них подрабатывали — выполняли мелкие поручения. У одной из них в кладовке обнаружили 30 килограммов сахара, макарон и риса. У другой нашли 200 000 франков, спрятанных по разным уголкам квартиры. У большинства были хорошие отношения с детьми, дальними родственниками, друзьями, соседями. У 45 вдов были дети, и 32 из них продолжали поддерживать с ними теплые отношения. В 30 % случаев в направлениях на госпитализацию стояли пометки: «физиологическая истощенность» или «социальная беспомощность».
Сегодня больше не разрешается строить дома престарелых с числом мест, превышающим 80, причем предусмотрено, чтобы эти места размещались в индивидуальных комнатах, предназначенных для одиноких людей или супружеских пар. За последние годы было построено несколько учреждений, отвечающих этим нормам: 35 000 мест. Этого крайне мало, и положение по-прежнему остается плачевным.
Все свидетельства о «великой нищете французских учреждений для престарелых», на которую недавно в официальном докладе указал министр здравоохранения, единодушны. Это, как и прежде, настоящие «приюты для нищих». Ларок признает: «В прошлом была принята форма приюта, где содержались инвалиды, лежачие больные, пожилые люди, и единственной заботой было обеспечить им минимум жилья — зачастую в условиях возмутительной скученности — и минимум питания. К сожалению, эта система всё еще широко распространена». В 1960 году министр здравоохранения писал: «Лишь немногие дома престарелых и приюты располагают достаточными санитарными условиями. В большинстве случаев речь идет о вопиющем недостатке медицинской помощи». В том же году главное санитарное управление докладывало: «Наблюдение и медицинская помощь в большинстве государственных домов престарелых и приютов крайне недостаточны. Лежачие старики доживают там в условиях всеобщего равнодушия. Эта ситуация тем более неприемлема, что сегодня известно: двигательная реабилитация при гемиплегии дает удовлетворительные результаты, и в большинстве случаев состояние полной неподвижности можно было бы предотвратить».
Во Франции существует прискорбная путаница между приютом и больницей. В большинстве приютов принимают инвалидов и больных всех возрастов. Из 275 000 коек, предназначенных для пожилых людей, — из которых 25 % принадлежат частному сектору, — 17 % заняты молодыми людьми: инвалидами с двигательными нарушениями и умственно отсталыми. 25,12 % коек заняты лежачими больными.
И наоборот. Помимо дедушек, навсегда забытых в больнице, в отделения неотложной помощи поступает множество пожилых людей с запиской от лечащего врача: «Г-н (или г-жа) X должен(на) быть госпитализирован(а), так как он (она) живет один (одна) и находится в пожилом возрасте». Больницы никогда не отказывают в приеме. В Сальпетриере, в Бисетре есть пациенты, которые ожидают смерти уже 24 года, находясь в «грязных палатах» на 50 коек[148]. В госпитале Сен-Антуан существуют три зала для разгрузки, где старики ждут, пока кто-то не умрет, чтобы занять его место в благоустроенных больницах, недавно открытых в пригородах Парижа, но стоимость одного дня пребывания там составляет 51 франк. Чтобы разгрузить отделения для «неотложно» больных, которые сейчас ими заняты, надо создать по меньшей мере 16 000 мест.
Приюты или больницы, около 178 000 коек, размещаются в зданиях, которым более 100 лет. Это зачастую бывшие больницы, замки, казармы, тюрьмы, совершенно не приспособленные к своей новой функции. В них множество лестниц и часто нет лифта, так что некоторые старики не в состоянии покинуть свой этаж. В общей спальне — несмотря на то что такие помещения официально запрещены с 1958 года, как раз в них располагается подавляющее большинство коек — больные и лежачие остаются в постели целыми днями. Часто между кроватями нет даже ширм, нет прикроватных тумб, нет личного шкафа: у пожилого человека нет ни пяди личного пространства. Мужчин и женщин разделяют: супружеские пары разлучают безжалостно; нередки случаи, когда мужа и жену помещают в разные приюты. (Весной 1967 года супружеская пара восьмидесятилетних утопилась вместе в Сене, потому что их разлучили.) Если в приюте есть отдельные комнаты, то они, как правило, предоставляются только тем постояльцам, кто оплачивает свое содержание. Но стоит им утратить свою платежеспособность — и их переселяют из комнаты в общую спальню, что оказывается новой ступенью унижения. Из-за ветхости зданий помещения, как правило, очень мрачные. Столовая обычно обставлена длинными столами и лавками; очень часто она также служит единственным общим залом; если комната для досуга и существует, то она слишком мала и плохо обустроена. Часто в помещении холодно: центральное отопление отсутствует или работает лишь частично. Прачечные и кухни, как правило, оборудованы более современно, но питание везде одинаковое, без учета индивидуальных диет, которые порой необходимы. Санитарные условия неудовлетворительны; в большинстве заведений нет ванн, только душевые, которыми постояльцы пользуются раз в неделю, а то и раз в месяц. «Медицинская заброшенность» возмутительна. Обычно на 350 пациентов приходится один врач, но случается, что число пациентов на одного врача доходит до 965. Медицинские расходы составляют лишь 2,7 % бюджета приютов, тогда как количество серьезных патологий — огромно.
Можно понять, что в таких условиях попасть в приют для старика равносильно трагедии. Психологический шок особенно тяжело переживают женщины, поскольку они еще сильнее, чем мужчины, привязаны к своему дому. Они проявляют беспокойство, у них начинается тремор. Постепенно многие смиряются. Иногда, как утверждают, госпитализация пробуждает в старике вкус к жизни: он чувствует себя менее одиноким, заводит друзей; благодаря своего рода соперничеству ведет себя приличнее, чем раньше. Но это случается крайне редко.
По статистике, составленной доктором Пекиньо — и подтвержденной множеством свидетельств, — среди пожилых людей, поступивших в приют в здравом уме и теле:
8% умирают в течение первой недели;
28,7 % — в течение первого месяца;
45 % — в течение первых шести месяцев;
54,4 % — в течение первого года;
65,4 % — в течение первых двух лет.
То есть более половины стариков умирают в течение первого года пребывания в приюте. Причина не только в условиях жизни: для пожилых людей любое переселение само по себе нередко становится смертельным. Но гораздо трагичнее судьба тех, кто выживает. В подавляющем числе случаев ее можно выразить несколькими словами: заброшенность, изоляция, деградация, слабоумие, смерть.
Постоялец приюта прежде всего страдает от ограничений, которым вынужден подчиняться. Правила очень строги, распорядок жесткий, подъем и отбой ранние. Оторванный от прошлого, от привычной среды, часто облаченный в униформу, он теряет всякую индивидуальность, превращается в номер. Обычно посещения разрешены ежедневно, и семья время от времени навещает его; как правило, редко, а иногда и не навещает вовсе. До приюта часто трудно добраться: родным и друзьям удается приехать только по воскресеньям, длительность поездки отвращает их от визитов. Это особенно заметно на примере ведомственного дома инвалидов в Нантере: от центра Парижа дорога туда — метро плюс автобус — занимает два часа. Чтобы пожертвовать ради этого своим и без того скудным досугом, необходима крепкая привязанность. Старик оказывается заброшенным. Директор одного из крупных домов престарелых в Ницце сказал в телевизионном интервью, что навещают только 2 % постояльцев. Как правило, выходить за пределы учреждения запрещено; в Нантере разрешается выходить только один раз в неделю, днем. Старик не знает, чем себя занять. Иногда берется за мелкую работу внутри учреждения, чтобы немного подзаработать; некоторые женщины трудятся в прачечной или на кухне, но делают это без охоты. Большинство из них имеет невысокий уровень образования, они мало читают и почти не слушают радио. От телевизора — когда он есть — у них устают глаза. Даже карточные игры их больше не увлекают: уровень интереса падает до нуля, они целыми днями ничем не заняты. А иной раз, позавтракав, вновь ложатся в постель и проводят в ней почти всё время. Пережевывают приевшиеся мысли о болезни, о смерти. По словам профессора Бурльера, единственное занятие, которое может заинтересовать пожилых людей коллективно, — это ручной труд. В Лондоне при одном из приютов есть мастерская, где они изготовляют различные приспособления — костыли и прочее — для других немощных обитателей, и у них возникает ощущение, что они приносят пользу. В немногочисленных провинциальных приютах, расположенных в сельской местности, есть огороды; некоторым постояльцам нравится копаться в земле. Но такие случаи редки. Оставшись без дела, сведенный к роли объекта, обитатель приюта быстро впадает в старческое слабоумие. В день, когда ему разрешено выйти за ворота, у него остается, по сути, одна радость — выпивка. Многие поступают в приют трезвенниками, но становятся алкоголиками уже через месяц пребывания. Все карманные деньги, которые им выделяют[149]или которые они зарабатывают мелкой работой, часто уходят исключительно на спиртное. Существует правило, согласно которому от входа в приют до ближайшей точки продажи алкоголя должно быть не менее 200 метров; в Нантере запрещено подавать пожилым людям алкогольные напитки, кроме вина, но и вина достаточно. Летом улицы Нантера, прилегающие к приюту, заполнены стариками обоих полов: кто лежит на земле, кто сидит, кто стоит, прижав к груди бутылку, и все уже пьяны в стельку. Их ослабленный организм плохо переносит запои; они возвращаются в приют шатаясь, крича, рыгая, и эта грязная неразбериха становится настоящим мученьем для тех, кто любит чистоту и покой. Вино порождает у них манию величия, на миг компенсируя нищету. Оно также высвобождает сексуальность: в состоянии опьянения часто образуются пары, гетеросексуальные или, которые, как могут, пытаются удовлетворить свои желания.
Жизнь в приюте была очень точно описана в романе «Большой зал» Якобы ван Велде; это произведение, несомненно, основано на личных наблюдениях[150]. Автор рисует голландский приют для женщин глазами новой постоялицы. Ее привозит туда заботливая дочь, которая больше не может ухаживать за ней по бытовым причинам. «Новенькую» охватывает тревога при мысли, что у нее больше не будет ни минуты уединения. «Я всегда не выносила, когда на меня обращают внимание, — говорит она себе. — Быть в центре внимания всегда было для меня мучением!» Отныне все ее поступки, вплоть до смерти, будут происходить на глазах у других — часто недоброжелательных, по меньшей мере грубых. «Никогда не бываешь один, это ужасно — всегда кто-то рядом! — говорит ей постоялица другого приюта. — И все обращаются с тобой так, будто все пожилые люди без исключения впадают в детство. Разговаривают с тобой, как с младенцем — годовалым, ну в лучшем случае двухлетним». Больше, чем от бытовых неудобств, старая женщина страдает от того, что у нее отняли частную жизнь, от той метаморфозы, которой ее подвергли: из человека она была превращена в чистый объект.
Мне не удалось попасть в приют Нантера: отказали во входе; но я побывала в одном из приютов, относящихся к системе государственной помощи, очень хорошо расположенном — в самом центре Парижа. Там проживает около 200 человек обоих полов. Учреждение окружено большим садом с деревьями и цветами. Был прекрасный осенний день, и солнечный свет свободно проникал во все комнаты. Пол, стены, простыни — всё было безупречно чисто. Я встретила там внимательных врачей, молодых, приветливых и преданных своему делу медсестер. И всё-таки, несмотря на то что я уже была хорошо осведомлена о положении постояльцев, мне вряд ли удастся забыть тот ужас, который я тогда испытала: люди там подвергались жестокому унижению.
Несколько привилегированных, способных себе это позволить, живут в отдельных комнатах; некоторые другие — в помещениях, где размещаются по четыре-пять коек. Но подавляющее большинство содержится в общих спальнях. У каждого — кровать, тумбочка, кресло и маленький шкафчик у изножья. Пространство между двумя кроватями равно примерно двум тумбочкам: именно здесь постояльцы проводят весь день. У них нет даже общего обеденного зала (исключение — один мужской блок, примыкающий к столовой). Еду им подают на маленьких столиках возле кровати. Комнаты для досуга нет, если не считать крохотную неуютную комнатушку, в которую они никогда не заходят — даже чтобы принять гостей. По странной логике, которую никто так и не удосужился мне прояснить, физически крепкие старики находятся на первом этаже, ограниченно подвижные — на втором, а лежачие — на третьем. Последние совершенно не в состоянии двигаться; их кормят и моют, как младенцев; но это не мирное одряхление: лица старух, которых я видела, были искажены ужасом, отчаянием, застывшими в каком-то безумном оцепенении. Быть может, им действительно уже ничем не поможешь. Но по-настоящему поражает второй этаж. Многие из тех, кто частично утратил подвижность, в состоянии передвигаться по всему блоку; они могли бы выходить на улицу — но не в силах спуститься вниз по лестнице, а лифта нет, и потому они буквально заключены там. Таким образом, даже сад оказывается для них недоступным. Положение усугубляется тем, что вместе с ними размещают стариков, утративших контроль над телом, которые проводят весь день, сидя на санитарных стульях; они находятся в той же палате, что и остальные, тем самым приговаривая их к жизни в зловонной атмосфере. На первом этаже запахи и духота менее мучительны, но сердце сжимается при виде той апатии, которую вызывает жизнь в приюте. Доходит до того, что, как рассказал мне врач, даже многие физически здоровые мужчины испражняются в постели: «Общество взяло их на попечение, — объяснил он, — и они ставят на себе крест, доводя свою пассивность до крайности». (Я думаю также, что они живут с чувством обиды и мстят таким образом.) Целыми днями они сидят в кресле и ничего не делают. Я видела одного лежащего на кровати и вяжущего; еще двое сидели на кровати и играли в карты. И всё. Как мне сказали, лишь один из 20 читает газету. Некоторые изредка слушают радио. Даже когда им предлагают развлечения, они находятся в такой летаргии, что отказываются: однажды 40 женщинам предложили бесплатную автобусную экскурсию по окрестностям Парижа — согласились только две. Единственная форма досуга для них — ссоры: женщины особенно болтают, ссорятся, сбиваются в группки, заключают союзы и тут же их нарушают. Среди мужчин встречаются агрессивные и даже жестокие. Как и в Нантере, — да и повсюду, — при первой же возможности они берутся за выпивку. Ту часть пенсии, что не уходит на оплату их содержания, они тратят на красное вино. Это несложно: в округе хватает и кафе, и лавок с алкоголем. Летом их можно встретить сидящими на скамейках неподалеку, в объятиях с бутылками. Женщины тоже пьют. Возвращаясь вечером в приют в полупьяном состоянии, они затевают ссоры и драки.
Каждую среду в приют помещают новых постояльцев, им предстоит пройти медицинский осмотр; принимают только тех, кто еще в состоянии более или менее себя обслуживать. (Если впоследствии они становятся недееспособными, их оставляют[151].) Когда их всё же принимают, на это тяжело смотреть, сказал мне врач: они приходят с тревогой, ибо знают, что покидают мир живых. В этом месте их ждет лишь одно — ожидание смерти. Женщины, преодолев страх перемены, в целом адаптируются лучше мужчин. Они более общительные: их занимают сплетни, мелкие интриги. Мужчины же остаются замкнутыми и особенно остро переживают свое унижение. «Сначала, — рассказал мне один интерн, — я спрашивал у них, кем они работали раньше. Кто-то отвечал: контролер в метро, кто-то — разнорабочий… и начинали плакать. Тогда они были кем-то, они были мужчинами. Я понял. И больше не задаю вопросов». У многих из них и вовсе нет семьи. А если есть, то навещают их от одного до четырех раз в месяц.
Поразителен контраст между женщинами, живущими в общих спальнях, и теми, у кого есть собственная комната. Я видела четырех таких женщин: они следили за собой, читали или вязали, шутили с врачом. В просторной комнате на пять коек обитательницы показались мне почти веселыми; одна из них, в прошлом косметолог, была вызывающе накрашена, хотя у нее остался всего один зуб. В большой палате с тремя кроватями одна ухоженная и улыбчивая женщина обустроила себе личный уголок: два кофейных столика и целый садик на подоконнике. Похоже на то, что даже немного пространства и уединения способны преобразить их жизнь.
Самым чудовищным мне показалось нравственное забвение, в котором администрация оставляет этих людей. Если бы у них были комнаты, где можно собираться вместе, если бы им предлагали хоть какие-то развлечения, если бы кто-то занимался ими — они не скатывались бы с такой ужасающей скоростью по наклонной, превращающей их в одни лишь тела, в чистые организмы. Одна медсестра рассказала мне, что в следующем году планируется повысить уровень комфорта в приюте, обустроить комнаты для отдыха и т. п. Но тогда плата за проживание значительно вырастет. Больше всего нынешние постояльцы боятся того, что их могут переселить в пригороды Парижа, в Нантер или Иври.
В Соединенных Штатах положение обстоит не лучше. Социологи отмечают, что приюты и дома престарелых едва ли шагнули вперед по сравнению с прошлыми веками. В 1952 году комиссия по санитарным потребностям нации заявила: «Медицинские услуги для пожилых людей повсюду совершенно неудовлетворительны, как по качеству, так и по количеству». 10 июля 1965 года был принят новый закон под названием «Медикер», несколько его разделов были посвящены пожилым людям. Однако медицинское сообщество встревожилось столь активным вмешательством государства; знаменитого педиатра доктора Спока, согласившегося сотрудничать с властями по этому вопросу, многие объявили предателем. По-видимому, причина этого неприятия кроется в том индивидуализме и либерализме, которые прежде уже затрудняли в США принятие законов о социальном обеспечении[152].
Оказаться внезапно и бесповоротно выброшенным из разряда активных в разряд бездеятельных, быть причисленным к старикам, столкнуться с ужасающим сокращением доходов и резким падением уровня жизни — для подавляющего большинства это не просто социальный рубеж, но драма, имеющая тяжелые душевные и нравственные последствия. С особым трудом это переживают мужчины. Женщины живут дольше — и именно они, одинокие старухи, составляют наиболее обездоленный слой населения. Но в целом женщина легче, чем ее муж, приспосабливается к новому положению. Домохозяйка, хранительница домашнего очага, она — как крестьяне и ремесленники прошлого — не отделяет бытие от труда. Ни одно внешнее распоряжение не может внезапно прервать ее повседневную занятость. Эта занятость, правда, сокращается — с той поры, как повзрослевшие дети покидают родительский дом. Этот кризис, который обычно наступает довольно рано, бывает для нее тяжелым потрясением. И всё же она не оказывается в полной растерянности: роль бабушки открывает перед ней иные горизонты. Женщин в возрасте от 60 до 65 лет, продолжающих работать вне дома, сравнительно мало. Как правило — за редкими исключениями — они были вовлечены в свою профессиональную деятельность существенно меньше, чем мужчины. Учитывая, сколько молодых женщин вовсе не имеют профессии, сам по себе выход на пенсию не означает для них автоматического падения в определенную возрастную категорию. К тому же в доме и в семье у них сохраняются роли, которые позволяют им оставаться занятыми и сохранять свою идентичность. Именно женщина, как правило, несет на себе домашние обязанности и поддерживает живую связь с семьей — прежде всего с детьми и внуками. В результате она постепенно берет верх над мужем — и нередко это преобладание дает ей ощущение своеобразного возмездия. Тогда некоторые женщины действуют с агрессивной настойчивостью, стремясь унизить мужчину в его мужественности. Пожилые люди хорошо сознают эту смену ролей. На одном из изображений, используемых в тематическом апперцептивном тесте, представлены две пары — молодые мужчина и женщина и старики, мужчина и женщина; когда респонденты молоды, они почти не придают значения образу старухи; зато в старости старик представляется им тусклым, податливым, подавленным своей женой; ее же они видят властной, доминантной; именно она воплощает собой закон. Подобная интерпретация отражает типичную эволюцию супружеской пары в ее обыденной форме.
Для мужчины выход на пенсию означает радикальный разрыв с прошлым; он вынужден приспосабливаться к новому статусу, который, наряду с определенными благами — отдыхом, досугом, — приносит и горькие утраты: обеднение, утрату общественного значения.
«Худшая смерть для человека, — писал Хемингуэй, — это потеря того, что составляет центр его жизни, того, что делает его тем, кто он есть на самом деле. „Пенсия“ — самое отвратительное слово в языке. Добровольно ли ты к этому пришел или обстоятельства тебя вынудили, но факт остается фактом: оставить свои занятия, те занятия, что делают тебя тобой, — значит спуститься в могилу».
Известно, что Хемингуэй покончил с собой — вероятно, не только по этой причине, но, так или иначе, тогда, когда почувствовал, что больше не в силах писать. Когда труд свободно избран и становится формой самореализации, отказ от него действительно равносилен своего рода смерти. Когда же он навязан извне — его прекращение переживается как освобождение. Но на деле почти всегда труд оказывается двусмысленным: это и подневольность, и изнурение, но вместе с тем — источник интереса, элемент равновесия, форма входа в социум. Именно эта двусмысленность отражается в образе пенсии: для одних она представляет собой долгожданный отдых, а для других — ощущение, что их выбросили за борт.
Выбор между этими двумя восприятиями — между ощущением свободы и переживанием отверженности — зависит от множества факторов. Прежде всего от состояния здоровья самого человека. Пенсионный возраст был установлен общим законом — под давлением производственных и государственных организаций. Правда, мы уже видели, что биологический возраст вовсе не совпадает с хронологическим: истощенный и надломленный работник отреагирует на перемену не так, как тот, кто уходит в отставку, сохранив физические и душевные силы. Педагоги, которым предоставлен выбор — выйти на пенсию чуть раньше или чуть позже, — как правило, принимают решение, исходя из состояния своего здоровья. Они консультируются с врачом, и диагноз нередко становится для них решающим аргументом.
Сент-Эвремон писал в 1680 году: «Ничто не бывает у стариков столь частым, как мечта о пенсии; и ничто не бывает столь редким среди вышедших на покой, как отсутствие связанных с этим сожалений». Первая часть высказывания верна для многих, но отнюдь не для всех. Образ «пенсии-чуда», которая наконец-то позволит исполнить заветные желания, весьма распространен; но ему противостоит образ «пенсии-катастрофы». Многие трудящиеся, испытывая тревогу при мысли о пенсии, избегают этих мыслей. Согласно одному исследованию, проведенному среди рабочих строительной отрасли, за год до выхода на пенсию 85 % из них не имели ни малейшего представления о том, какими будут их доходы. CNRO предложила им ознакомиться с досье с необходимой информацией: среди шестидесятичетырехлетних его запросили 95 %, среди шестидесятилетних — 40 %, а те, кто моложе, почти не проявили интереса. Потому пенсия зачастую обрушивается на рабочего, как гильотина. «Никогда и не думала, что придется перестать работать: я была уверена, что умру раньше, — так я была утомлена», — говорит грузчица. «Останавливаться я и вовсе не собиралась — просто зрение подвело», — делится домработница. «Однажды утром я проснулся — и обнаружил, что уже на пенсии», — рассказывает английский рабочий. Другой добавляет: «Во вторник в половине восьмого вечера я еще работал, а на следующее утро проснулся — и уже не осталось ничего, чем следовало бы заняться». Согласно исследованию, проведенному в 1951 году в США социологом Муром среди учителей, 41 % с нетерпением ждали выхода на пенсию, тогда как 59 % относились к нему равнодушно или настороженно. В другом американском опросе, посвященном работникам швейной промышленности, выяснилось, что 50 % из них хотели бы уйти на пенсию, но главным образом потому, что уже не чувствовали в себе сил продолжать трудиться, а не по каким-то иным причинам. Другие американские исследования среди рабочих-ремесленников показали, что лишь четверть — максимум половина — воспринимали эту идею с радостью.
Недавно было опрошено — за два месяца до выхода на пенсию — 95 школьных учителей департамента Сены. Им задали вопрос, не опасаются ли они, что теперь будут стареть быстрее; 55 % процентов ответили «да»: они уныло глядели в будущее. Те же, кто ответил «нет», делали это с поспешной резкостью: можно было предположить, что их это тоже беспокоило. «Тогда-то я по-настоящему и осознаю свой возраст», — признались многие. Им нравилась их профессия, общение с детьми придавало им бодрости и душевной молодости. Теперь они боялись скуки, опасались одряхления; чувствовали, что их словно выбрасывают на обочину. Лишенные общественной пользы, они начинали сомневаться и в самой целесообразности жизни. Их пугало одиночество. Чем старше был человек, тем острее он переживал собственное старение. Среди опрошенных наиболее уязвимыми оказались незамужние женщины. Но и наличие супруга не всегда служило опорой — напротив, в некоторых случаях это лишь усиливало тревожность: респонденты опасались, что партнер плохо справится с переменой. Дети, вопреки ожиданиям, тоже не всегда помогали справиться с тревогой, за исключением случаев, когда они жили под одной крышей с будущим пенсионером; тогда страх перед старением исчезал. Мужчины 60 лет, имевшие внуков, чувствовали себя старше, чем те, у кого их не было. Некоторые из опрошенных, как можно судить, искренне утверждали, что, напротив, возможность отдохнуть подарит им вторую молодость; они собирались переселиться в деревню и освоить множество новых дел. Были и такие, кто говорил, что старение их вовсе не заботит. Среди опрошенных учительниц многие, несмотря на замужний статус, трудились не из нужды, а по призванию, в знак отказа от традиционно женской роли; им была ненавистна мысль о том, что могут к этой роли вернуться.
Среди уже вышедших на пенсию отношение к этому тоже разнится. Стоит отметить, что расположение духа человека перекликается с его реакцией. У пенсионеров спрашивали о том, чего они ожидали от выхода на покой и что они думают об этом теперь. 29 % признались, что жизнь оказалась приятнее, чем они рассчитывали; 31 % — что она, напротив, оказалась тяжелее. Среди тех, кто был удовлетворен, у 51 % изначально были высокие ожидания; из числа тех, кому она стала в тягость, 66 % заранее ее опасались. Если человек склонен к пессимизму, этот настрой, как правило, подтверждается и со временем только усиливается; то же самое происходит и с оптимистом.
Чаще всего человек прекращает работать не по собственной воле, а потому, что работодатель увольняет его, либо из-за ухудшения здоровья, утраты трудоспособности. В действительности он вовсе не стремился к своему новому положению[153]. Иногда он заблаговременно подготавливает себя, создавая проекты. И поначалу он принимается их осуществлять. Переезжает в деревню, если жил в городе. Отправляется в путешествие. Но всё это далеко не всегда помогает ему адаптироваться; сами замыслы порой могут закостенеть; когда приходит время действовать, вдруг оказывается, что желания уже нет.
Нередко бывает и так, что человек, сменив образ жизни, вскоре осознает: он совершил серьезную ошибку. Так, многие рабочие строительной отрасли, жившие в Парижском регионе, после выхода на пенсию переезжают в родные деревни — но вскоре этот выбор начинает их тяготить и они возвращаются в Париж. Многие пенсионеры переезжают поближе к своим детям, но те не уделяют им внимания, и старики жертвуют своими привычками напрасно. Некоторые перебираются на Лазурный Берег и вскоре обнаруживают, что здешний климат лишь усугубляет их ревматизм. Выясняется и другое: жилье стоит слишком дорого, а значит, путь лежит в приют. Они никого не знают и страдают от одиночества. Даже если замыслы были вполне разумны, после их воплощения пенсионеры остаются с пустыми руками: момент адаптации был всего лишь отложен. Немногие способны заранее выстроить реалистичную жизненную программу. Для остальных «пенсия-гильотина» становится суровым испытанием, которое некоторые переносят с большим трудом[154]. Опрос, проведенный в американском городе Прейри-Сити, показал, что у людей, продолжающих работать, жизненный тонус заметно выше, чем у тех, кто отправился на покой; несмотря на меньшее количество свободного времени, их досуг и социальная активность оказываются куда насыщеннее.
Именно по этой причине и в особенности из-за нужды многие пенсионеры, как уже было сказано, стремятся вновь найти оплачиваемую работу. Однако лишь немногим это удается; и даже если повезет, они не находят в новом занятии того удовлетворения, которое приносила прежняя профессия. Лишь в исключительных случаях досуг превращается в область расцвета того призвания, которое прежде приходилось подавлять. Напротив, чаще всего люди довольствуются трудом, куда менее содержательным, чем прежняя работа, и к тому же хуже оплачиваемым. Такой труд приносит мало утешения.
Оторванные от своей профессиональной среды, пенсионеры вынуждены полностью перестроить распорядок жизни и отказаться от привычек, складывавшихся годами. Присущее большинству пожилых людей чувство обесцененности у них принимает особенно острые формы. Они не только начинают получать значительно меньше, чем прежде; но и то, что они получают, уже не является плодом их собственного труда. Те, кто глубоко вовлечен в политическую жизнь, воспринимают пенсию как право, заслуженное трудом. Но многие встречают ее почти как подаяние. Потеря способности зарабатывать на жизнь воспринимается как унижение. Ведь именно через свое занятие, через заработок человек определяет свою личность; уходя в отставку, он лишается такого определения. Бывший механик уже не механик: он — никто. «Роль пенсионера, — говорит Бёрджесс, — в том, чтобы не иметь больше никакой роли». Это означает утратить свое место в обществе, свое достоинство, а порой и саму реальность. К тому же многие не знают, чем заняться в свободное время, их терзает скука. «Переход от деятельности к полному безделью — и впрямь критический возраст для любого чиновника! — пишет Бальзак в „Мелких буржуа“. — Те из них, кто не умеет или не может придумать себе после ухода на пенсию какое-либо дело, неузнаваемо меняются: одни медленно умирают, другие страстно увлекаются рыбной ловлей, ибо это пустое занятие во многом напоминает их прежний труд в канцеляриях»{60}.
Согласно исследованию, проведенному в Брюсселе управлением идентификации, 87 % пенсионеров хотели бы работать хотя бы время от времени. Согласно другому опросу, проведенному в Париже, 2/3 пенсионеров жаловались на скуку: «Не могу больше, с ума схожу от безделья». Одна из бывших сотрудниц крупного универмага призналась: «Я возвращаюсь, чтобы повидать своих товарок. Мне хочется вернуться в ту атмосферу, которая была моей жизнью на протяжении 40 лет и без которой я больше не могу обойтись». В целом сожаления о прежней жизни были гораздо более распространены среди рабочих, чем среди «белых воротничков».
Согласно исследованию, проведенному Треантоном, спустя год после выхода на пенсию из 264 опрошенных 42,5 % были недовольны своим положением, 28,5 % — удовлетворены, а 16 % радовались возможности отдохнуть, но при этом считали свои доходы недостаточными. Удовлетворенность чаще встречалась среди представителей «белых воротничков», так как их уровень жизни был выше. Праздность тяготит; но главной причиной недовольства остается бедность. Именно потому прежде всего рабочие сожалеют о том, что покинули трудовую жизнь, даже если привязанность к профессии у них была слабее, чем у «воротничков».
Другое исследование дало несколько отличные результаты. У группы недавно вышедших на пенсию мужчин спросили, намерены ли они вновь взяться за работу. Половина ответила утвердительно, однако лишь 16 % выразили желание повысить возраст выхода на пенсию. В другой группе пенсионеров, которых опрашивали относительно их материального положения, каждый второй признался, что недоволен им; тем не менее 39 % были против того, чтобы пенсионный возраст сдвигался вперед. Особенно резко выступали против этого «белые воротнички»; рабочие — в меньшей степени: четверть из них согласились бы отложить пенсию на пять лет при условии, что размер ее увеличился бы на 50 %. Среди строительных рабочих, опрошенных в 1968-м, треть мужчин ходатайствовали о выходе на пенсию до 65 лет. (В то же время 8 % продолжали работать и после 65, не воспользовавшись правом на пенсию.) 82,5 % мужчин высказались за то, чтобы пенсионный возраст был установлен на уровне 60 лет. Все они отвергали саму мысль о том, чтобы работать после выхода на пенсию — даже за вознаграждение. Желание уйти объяснялось прежде всего состоянием здоровья.
Противоречия — или по меньшей мере колебания — в ответах, полученных в разных группах, объясняются двойственным устремлением рабочего: он хочет отдохнуть и одновременно сохранить достойный уровень жизни. Но его принуждают жертвовать либо тем, либо другим. Трудящиеся рады, что им больше не нужно работать физически, но их угнетают вопросы денег, здоровья, жилья. В большей степени, чем «белые воротнички», они страдают от изоляции, на которую их обрекает экономическое обнищание: «Раз у меня нет денег — кого я могу интересовать?.. Когда живешь в нищете, вокруг не остается ни души… Я больше не хочу принимать приглашения, потому что не смогу отплатить тем же… Когда меня зовут, я всегда нахожу повод отказаться, ведь знаю, что не смогу ответить приглашением». Треантоном было собрано множество подобного рода соображений.
Скука, чувство обесцененности — эти черты отчетливо проявились и в исследовании, проведенном на востоке Лондона фондом Наффилда. Один семидесятилетний пенсионер, изредка выполнявший мелкую работу, сказал с грустью: «Пока еще не дошло до того, чтобы я стоял в углу и смотрел, как работают другие… но, полагаю, и до этого уже не так далеко». Другой, в сходной ситуации: «Мне бы хотелось проработать до 100 лет. Работа заполняет пустоту, когда ты стар. Раньше я ждал, когда смогу отдохнуть, а теперь рад работе: это дает хоть что-то». В другом исследовании, проведенном Таунсендом среди мужчин, находящихся на пенсии уже четыре года, один из участников жаловался: «Невыносимо сидеть без дела. Если б только нога позволяла, я бы снова пошел работать». Другой: «Мне всё это осточертело. Мне нечем заняться. Жена управляет домом, а стоит мне что-то сделать — ей всё не так». Одна женщина вспоминает день, когда ее муж вышел на пенсию: «Это была памятная дата. Он плакал, дети плакали тоже». А сам муж добавляет: «Я не знал, что делать. Это было как в армии, когда тебя сажают на гауптвахту. Вижу только эти четыре стены. Раньше я по субботам выходил с друзьями, с зятьями. А теперь не могу. Я как нищий. Ни пенни за душой, не могу даже заплатить за себя. Жизнь теряет смысл, когда ты на пенсии». Повторяющийся всё время лейтмотив здесь таков: «То, что я могу дать жене, — жалкие крохи… Мне стыдно…» Пенсионеру не хватает средств даже на то, чтобы содержать дом; он зависит от жены и детей; он чувствует себя бесполезным, сломленным. Он слоняется без дела, пытается быть полезным по мелочи, но чаще всего раздражает жену, и она его гонит. Одна женщина говорит: «С ним дома невыносимо. Он вечно лезет с вопросами: а что ты делаешь? А зачем?» Другая: «Когда они выходят на пенсию, им совсем нечего делать, особенно в таких местах. Был бы хоть сад, а то нечем заняться. Как только они всё бросают, сразу умирают. Я не хочу, чтобы он был дома».
Женщины, как правило, с тревогой ожидают выхода мужа на пенсию: упадет уровень жизни, появятся новые денежные заботы; он будет постоянно у нее на глазах; прибавится домашней работы. Лишь в самых обеспеченных кругах можно встретить женщин, которые с радостью воспринимают возможность чаще видеться с мужем. Но в целом сам муж чувствует себя неуместным. Он испытывает унижение перед женой — а нередко и перед сыновьями, которые куда лучше, чем он, вписались в современную жизнь и заняли в ней более высокий социальный статус. Нередко бывшие домашние деспоты превращаются в людей столь застенчивых, что боятся даже отрезать себе кусок хлеба без разрешения. Другие впадают в ипохондрию.
Как эта ситуация сказывается на здоровье? Мнения здесь расходятся.
Большинство французских геронтологов считают влияние отрицательным: по их данным, уровень смертности в первый год после выхода на пенсию значительно выше, чем в любой другой период жизни. Американские геронтологи, упорствующие в предписанном им оптимизме, возражают: это справедливо лишь в тех случаях, когда пенсия была добровольной, то есть ее причиной стала уже имеющаяся болезнь, а не сама перемена статуса. У людей, находящихся в хорошем состоянии, вынужденная пенсия не наносит ущерба здоровью, а порой даже улучшает его — благодаря покою, возможности высыпаться. Тем не менее все заявляют о взаимосвязи морального и физического. Так, в том числе в Америке, признают, что душевное состояние мужчин пожилого возраста ухудшается с каждым годом — особенно резко между 65 и 69 годами, то есть сразу после выхода на пенсию, и в особенности в том случае, если их экономическое положение нестабильно. Это не может не сказываться на физическом самочувствии.
Тревоги, что вызывает выход на пенсию, порой перерастают в устойчивые депрессивные состояния. По наблюдениям доктора Блажана-Маркуса, эти депрессии многослойны: восприятие пенсии как утраты и изгнания наслаивается на еще не зажившие утраты прошлого, на родительскую привязанность, на депрессивный темперамент, а также, вероятно, на нарушения кровообращения и эндокринной системы, хотя последние часто трудно диагностировать. Иными словами, удар, наносимый пенсией, способен полностью сломить тех, кто уже ранее был подкошен своим прошлым. Она вызывает к жизни и горечь утрат, и ощущение изолированности, заброшенности, ненужности, знакомые каждому, кто пережил смерть близкого человека.
Чтобы защититься от всепоглощающей инерции, которая разрушительно действует на все уровни жизни, старому человеку необходимо сохранять активность. Независимо от характера деятельности, она способствует улучшению всех функций организма. Профессор Бурльер изучал группу из 102 пожилых велосипедистов: их интеллектуальный уровень значительно превышал средний для их возрастной категории показатель. Другое исследование, проведенное Ф. Клеманом и Г. Сандроном и охватившее 43 прекрасно сохранившихся восьмидесятилетних жителя Бургундии, показало прямую связь между активностью и состоянием здоровья. Средний возраст участников составлял 86 лет. 34 % продолжали в полном объеме заниматься прежней профессиональной деятельностью. 40 % работали вместе с детьми или брали на себя второстепенные функции. 26 % более не трудились профессионально, но читали, занимались садом и т. п. 61 % никогда не считали свою работу утомительной. Все вели нормальную общественную жизнь. В наиболее активной группе средний возраст составлял 87 лет; вторая, со средним возрастом 83 года, была менее активной. У представителей первой группы сохранялась значительная физическая нагрузка: велосипед, пешие прогулки, охота. Во второй группе 25 % не читали вовсе, даже газет. Остальные следили за текущими событиями. В целом 18 % предпочитали всем прочим занятиям чтение, а 14 % — охоту. Лишь 7 % не имели вообще никаких увлечений.
Так что пожилым людям чрезвычайно важно быть чем-то занятыми. Согласно американским исследованиям, от 40 до 60 % стариков занимаются тем, что в США принято называть хобби; в возрасте от 50 до 70 лет этому уделяется больше времени, чем раньше; но после 70 интерес к этим занятиям заметно угасает. Не вполне ясно, как именно проводят время люди, перешагнувшие этот рубеж. В целом у них исчезает вкус к занятиям, требующим ловкости и смелости; снижается интерес к чтению и письму, а особенно к разнообразию. По данным исследования Моргана (проведенного в США в 1937-м и охватившего 381 человека старше 70 лет), основными видами деятельности были следующие: для 32,9 % — домашние дела; для 31,5 % — интеллектуальные игры и развлечения; для 13,6 % — прогулки, походы в гости; 9,6 % ограничивались тем, что сидели на солнце или смотрели в окно; 8,1 % предпочитали садоводство и уход за домашними животными; 4,3 % продолжали выполнять мелкую оплачиваемую работу.
Чем выше интеллектуальный уровень человека, тем более насыщенной и разнообразной остается его деятельность в старости. Но вышедшие на пенсию работники физического труда проводят значительную часть времени в бездействии. Среди пожилых людей чрезвычайно высок процент полной пассивности. В этом контексте вполне уместно говорить об «утягивающем за собой вниз вихре»: бездействие порождает апатию, которая убивает всякое желание действовать. Каррель отмечал, что избыток праздности опаснее для стариков, чем для молодых: чем больше у них свободного времени, тем менее они способны его занять. Скука лишает их даже желания развлекаться. Одному из собеседников, который сказал по поводу постояльцев приютов: «Они ведь всё-таки могли бы играть в карты», — профессор Бурльер ответил: «Вот именно с этого момента и начинается скука: когда человек может чем-то заняться — но не занимается». Это наблюдение справедливо не только в стенах приюта, но и за его пределами.
В романе «Поздний звонок» английский писатель Энгус Уилсон описал трудную адаптацию шестидесятипятилетней женщины, некогда энергично управлявшей гостиницей, к статусу пенсионерки. Она поселяется у своих детей, прекрасно понимая, что она им, по сути, ни к чему. «От мысли, что ее новая жизнь будет состоять лишь из пустых страниц, ее охватило что-то вроде паники». Она хочет быть полезной, но не может справиться с электроприборами, которыми оснащена кухня. Ее неуклюжесть порождает тревогу, а тревога мешает обучению. Сын ведет себя так, как это часто бывает у взрослых людей по отношению к престарелым родителям: он вежлив и внимателен, но у него нет-нет да и прорывается раздражение, он говорит с матерью резко и с досадой. Ей поручают лишь самые мелкие дела, бесплодность грядущих лет пугает ее. Она не может участвовать в жизни детей — да и не особенно старается; она чувствует себя чужой, стоящей в стороне. Постепенно ее охватывает уныние; телевидение и чтение почти не вызывают интереса. Днем она спит, вечером ложится без ужина, выходит на улицу — без цели, без мысли, во власти какой-то одурманенности. После одного происшествия, которое заставляет ее ощутить себя полезной, она встает на ноги; стоит ей только вновь почувствовать вкус к жизни, как многое начинает привлекать ее, в частности работа сына, к которой прежде она относилась пренебрежительно. Она решает больше не сидеть на шее у сына и переезжает в деревню для пожилых. Но несмотря на эту сдержанно-оптимистическую развязку, основное впечатление, которое оставляет роман, заключается в том, что он описывает безвыходную ситуацию.
Дабы защитить людей, утративших активность, от одиночества и скуки, в Англии, Швеции и особенно в США их подталкивают к вступлению в ассоциации. Некоторые из них объединяют людей всех возрастов; другие, в США, были созданы специально для пожилых — либо ими самими, либо молодежью. Им организуют досуг: игры, экскурсии, театральные представления и т. п. Там же были учреждены дневные центры — модель, не имеющая эквивалента во Франции; первые были открыты во время последней войны; в Нью-Йорке таких центров 40. Пенсионеры из одного района встречаются там друг с другом, ведут социальную жизнь и участвуют в разнообразной деятельности: принимаются за полезную работу, играют на музыкальных инструментах или слушают других, выезжают на экскурсии, участвуют в обсуждениях. Церкви и профсоюзы учредили аналогичные центры. Люди, входящие в такие клубы и посещающие дневные центры, чувствуют себя счастливее прочих. Но справедливо и обратное: именно потому, что они счастливее, они стремятся участвовать в этих формах коллективной жизни. И здесь мы вновь сталкиваемся с тем же замкнутым кругом: крайняя материальная или душевная бедность отнимает у человека даже те средства, которые могли бы уберечь его от нее. Чем выше уровень жизни, тем активнее человек включен в социальную жизнь. Но участие в ней неизбежно сокращается с возрастом. Половина пожилых людей, по результатам разных исследований, утверждали, что начиная с 50 лет их общественная активность начала угасать; и лишь 1 % заявили, что она обогатилась. В Орландо половина пожилых людей не состояли ни в одной ассоциации; в Палм-Бич — 2/3. Только радикальное изменение условий жизни могло бы переломить эту гнетущую бездеятельность старости. Об этом свидетельствует эксперимент с «Виктория Плаза»: до переселения большинство будущих постояльцев проводили долгие часы в дремоте, безучастно сидя, ничем не занимаясь. После того как они переехали в место, соответствующее их вкусам, и были включены в общину, они начали читать, смотреть телевизор, участвовать в общественной жизни. Но такие успехи затрагивают лишь ничтожное число людей.
Во Франции стоит упомянуть опыт клубов досуга, работающих уже на протяжении трех лет под эгидой управления по делам пожилых людей Гренобля (OGPA). Им было создано 23 таких клуба, которыми руководят две профессиональные сотрудницы, работающие на полную ставку, и около 50 волонтеров. Число участников — около 2000, из них 1500 посещают клубы регулярно. Занятия охватывают культурную, ручную, физическую деятельность: мужчины и женщины старше 80 лет посещают занятия гимнастикой. Управление открыло также центр подготовки к выходу на пенсию. Этот проект интересен; но здесь, как и в других странах, от него выигрывают лишь единицы. Ситуация большинства находит свое горькое выражение в слогане, который недавно предложил один из клубов досуга, созданных в XIII округе Парижа: «Пенсия — время досуга, но и скуки тоже».
«Пенсия и распад семейной ячейки вместе делают положение старика одиноким, бесполезным, мрачным», — написал один французский социолог. В капиталистических странах — за исключением Скандинавии — и особенно во Франции именно так и выглядит ситуация, в которой оказываются пожилые люди. Но две названные причины приводят к столь пагубным последствиям только оттого, что существуют в определенном контексте. Судьба стариков была бы куда менее печальной, если бы выделяемый им бюджет не был столь унизительно мал. Пенсионер, который не может даже выпить стакан чего-нибудь с друзьями, у которого нет ни своего уголка, ни клочка земли, где бы он мог что-то вырастить, ни возможности купить газету, страдает не столько от избытка досуга, сколько от невозможности им воспользоваться — и от собственного унижения. Достойная пенсия и жилье избавили бы его от разрушительного чувства бесправия и позволили бы сохранить хотя бы минимальную социальную жизнь.
И всё-таки даже обеспеченные старики страдают от своей бесполезности. Парадокс нашей эпохи в том, что здоровье пожилых людей в целом стало намного лучше, чем прежде; они дольше остаются «молодыми», а потому бездеятельность тяготит их еще сильнее. По мнению всех геронтологов, прожить последние 20 лет жизни в хорошей физической форме, но не занимаясь сколь-нибудь значимым делом, психологически и социологически невозможно. Этим выжившим необходимо дать причины жить: «элементарное выживание» хуже самой смерти. «Вы не можете и находиться на пенсии, и жить», — обронил бывший механик, когда его попросили объяснить свой поступок: он тяжело ранил полицейского, выстрелив в него из ружья без видимой причины[155].
Постепенный выход на пенсию, несомненно, был бы куда менее досадным, нежели «пенсия-гильотина». Доказательством тому служит опыт самозанятых: если их не настигает внезапная болезнь, они постепенно расширяют свой досуг, но еще долго продолжают работать хотя бы в ограниченном объеме. Было высказано предложение ввести подобный поэтапный принцип и для наемных работников. К примеру, рабочие места можно было бы разделить на категории по степени физической нагрузки, и рабочий медленно переходил бы от наиболее тяжелых задач к более легким. Или же постепенно сокращался бы его рабочий день. За исключением тяжело больных и инвалидов, подобные решения устроили бы большинство, поскольку полная бездеятельность для них невыносима. Но такие меры потребовали бы радикального изменения всего общественного устройства. Прежде всего, пенсия должна рассчитываться по самой высокой зарплате: только в этом случае рабочий смог бы в конце жизни согласиться на более легкую, но и менее оплачиваемую работу. Затем должна быть устранена угроза безработицы для молодежи и трудоспособных людей средних лет.
Мало найдется сегодня во Франции вопросов более спорных, чем вопрос пенсионного возраста. Геронтологи выражают сожаление по поводу того, что пожилые люди обречены на бездеятельность, которая лишь ускоряет их физическое и душевное разрушение. С другой стороны, профсоюзы категорически возражают против повышения пенсионного возраста и даже требуют его снижения. Их главный аргумент состоит в том, что пожилым рабочим нужен отдых. Они допускают, что избыток досуга может быть опасен. Но при существующих условиях труда продление рабочей жизни несет в себе еще больший риск. Проведенный среди парижских рабочих и опубликованный доктором Эскоффье-Ламбьоттом в Le Monde в 1967 году опрос показал, что их физическое и психическое состояние заметно хуже, чем в среднем у парижанина. Были опрошены квалифицированные рабочие в количестве 102 человек, выбранных случайным образом из картотеки крупного автомобильного завода. Еще до 55 лет у них наблюдалось повышенное артериальное давление, учащенное сердцебиение, выраженная мышечная слабость, большое число сердечно-сосудистых нарушений, расстройство сна — всё это встречалось гораздо чаще, чем в среднем по населению. Также наблюдался преждевременный упадок интеллектуальных способностей. В современных обществах физический труд, возможно, и стал менее тяжелым, поскольку требует меньших усилий, чем раньше; но возросший темп работы в сочетании с крайней фрагментацией труда только усиливает изнашивание. Как я уже говорила, это разрушение не является следствием естественного старения, а вызвано самим трудовым режимом: пока он не будет коренным образом изменен, необходимо защищать право пожилых рабочих на отдых.
С другой стороны, профсоюзы возражают, что в экономике, основанной на прибыли, нельзя допускать создания дешевого резерва рабочей силы, своего рода субпролетариата, который предприниматели могли бы подвергать сверхэксплуатации, ослабляя тем самым эффективность борьбы рабочих. Эти аргументы — решающие. Общество в его нынешнем виде навязывает нам чудовищную дилемму: либо пожертвовать миллионами молодых, либо обречь миллионы стариков на жалкое прозябание. Все сходятся на том, что первая альтернатива неприемлема; остается вторая. И проблема уже не ограничивается больницами и приютами: само общество становится для стариков одной огромной «умиральницей».
Когда у пожилых людей спрашивают, хотят ли они продолжать работать или предпочитают уйти на покой, самое печальное в их ответах то, что они всегда ссылаются на отрицательные причины. Если они выбирают труд, то из страха перед нищетой; если отказываются от него, то чтобы поберечь здоровье. Но ни один из этих путей не воспринимается ими как источник подлинного удовлетворения. Ни труд, ни досуг не оказываются для них способом самореализации; ни то ни другое не является свободным выбором.
Горц убедительно показал в книге «Трудный социализм», что принудительному труду соответствует пассивное потребление. Ни на своей работе, ни в своем потреблении «молекулярный индивид» не у себя. А ведь старость — это как раз не труд, чистое потребление; «пассивный досуг» всей предшествующей жизни завершается в окончательном, великом «пассивном досуге» пенсии: человек вяло доживает, ожидая смерти.
Трагедия старости — это радикальное разоблачение калечащего жизненного порядка: системы, которая не дает подавляющему большинству ни единой причины жить. Работа и усталость маскируют эту пустоту; но она обнажается в момент выхода на пенсию. Это не просто скука, а нечто гораздо более серьезное. Постарев, работник теряет свое место в мире — потому что на самом деле ему никогда и не отводили такого места, просто раньше у него не было времени на то, чтобы это понять. А когда он это осознает, на него обрушивается своего рода отчаяние и остолбенение.
Перед лицом этой реальности все «восхваления старости» оказываются не более чем мандаринскими излияниями, адресованными тем, кого некогда именовали эвпатридами. На протяжении веков писатели заботились исключительно о них. Лишь мимоходом, в одной-двух строках Цицерон и Шопенгауэр признают, что быть старым и бедным — это положение невыносимое, даже для мудреца. Но тут же они отступают и начинают восхищаться тем, что возраст освобождает от страстей. Сегодня мы знаем, что выражение «старый и бедный» образует почти что плеоназм. Если старость и освобождает от страстей, то лишь затем, чтобы довести до предела те нужды, которые она не в силах удовлетворить; старики голодают, холодают и от этого умирают. Только тогда, в самом конце, небытие «освобождает» их от тела, но до того оно существует как непрекращающаяся мука, как фрустрация и страдание. Ни в какой иной области бесстыдство культуры, которую мы унаследовали, не проявляется столь явно.
Некоторые старики воспринимают свое положение как настолько невыносимое, что предпочитают смерть «пытке существования». Старость — это, безусловно, тот возраст, на который приходится наибольшее количество самоубийств. Первым, кто составил статистические таблицы, демонстрирующие, как процент самоубийств растет от 40 до 80 лет, был Дюркгейм. Во Франции, согласно данным за 1889–1891 годы, количество самоубийств на миллион человек в каждой возрастной группе и в каждом семейном статусе было следующим:
Как видно, число самоубийств среди мужчин значительно выше, чем среди женщин. Статистические данные из других стран согласуются с таблицей Дюркгейма, как и данные, собранные позднее Морисом Хальбваксом и опубликованные в 1957 году в журнале La revue lyonnaise de médecine.
Новые статистические данные показывают, что во Франции на пожилых людей приходится 3/4 всех добровольных смертей. В возрастной группе до 55 лет фиксируется 51 самоубийство на 100 000 человек; после 55 лет — уже 158. Согласно докладу OMS за 1960 год, наивысший уровень мужских самоубийств наблюдается в возрасте 70 лет и старше — в Великобритании, во Франции, в Италии, Бельгии, Нидерландах, Португалии, Испании, Швейцарии, Австралии. Максимальное количество женских самоубийств приходится на возраст на десять лет раньше и значительно ниже, чем показатели у мужчин. В Канаде, среди афроамериканцев в США, а также в Норвегии и Швеции пик самоубийств наблюдается в возрасте от 60 до 69 лет. Среди пожилых людей самоубийство представляет собой более частую причину смерти, чем туберкулез легких, хотя последний по-прежнему уносит множество жизней. В целом уровень самоубийств с Первой мировой войны снизился (в США он уменьшился примерно на 1/3), но среди людей старше 60 лет это снижение едва заметно. В Соединенных Штатах, по данным С. де Грации, 22 из 100 000 сорокалетних совершают самоубийство; с возрастом этот показатель растет и достигает 697 на 100 000 у людей 80 лет. Некоторые самоубийства стариков происходят после затяжных невротических депрессий, не поддавшихся лечению; но в большинстве случаев это закономерные реакции на безысходную, отчаянную, невыносимую жизненную ситуацию. В своей книге «Самоубийство в старости» (1941) Груле утверждает, что психоз крайне редко является причиной суицида в преклонном возрасте. Он объясняется социальными и психологическими факторами: физическим и умственным упадком, одиночеством, праздностью, дезадаптацией, неизлечимой болезнью. По его мнению, речь здесь идет не о разовом депрессивном эпизоде, а о следствии всей прожитой жизни.
Один из самых безнадежных аспектов положения стариков — это их полная неспособность его изменить. 2,5 миллиона нуждающихся пожилых французов разъединены, между ними нет никакой солидарности, у них нет рычагов давления, поскольку они больше не играют никакой активной роли в экономической жизни страны. В Ницце стариков сосредоточено особенно много: они составляют 25 % населения, и их голоса имеют вес на выборах. Но они равнодушны друг к другу и остаются изолированными, не образуя настоящего сообщества. Сама идея социальных изменений внушает им страх: они всегда ожидают худшего. Они голосуют за консервативных кандидатов. В Соединенных Штатах пожилые люди иногда обладают определенным политическим весом; выйдя на пенсию, они охотно переселяются во Флориду или Калифорнию, и в ряде мест — особенно в Сент-Питерсберге во Флориде — составляют значительную часть электората. Кроме того, в специфическом контексте американской политической жизни удалось создать новые политико-экономические институты, где пожилые люди действительно влиятельны. Но всё это касается только привилегированных. Нуждающиеся не переселяются во Флориду и не обладают никаким политическим влиянием. Это слабые, задавленные, беспомощные люди[156].