Не существовало такого инструмента, на котором не умел бы играть Кэлвин Траут. Те, кто слышал его, говорили, что музыка у него в крови. Его родители – рабочие на сахарном заводе – ни разу в жизни не ударили по струнам и даже ритм ногой не отбивали. Двенадцатичасовой рабочий день и одиннадцать детей не оставляли им ни минуты для вольностей.

Но куда бы ни отправился Кэл, он всюду слышал музыку. Она звучала для него в стуке дождевых капель, падавших в кастрюли через дырявую крышу, и в однообразных выкриках разносчиков газет и торговцев спичками и рыбой, которые ходили по улице под окнами. Он слышал ее в стуке ложки, помогая матери готовить воскресный ужин. А когда Кэлу исполнилось шесть, и он стал работать на заводе вместе с родителями, братьями и сестрами, музыка звучала для него в гуле и звяканье механизмов.

Первым инструментом ему служил перевернутый горшок. Затем стиральная доска и ложка. Когда ему было двенадцать и его уволили с завода из-за болезни ног, он стал выступать на улице.

Сначала ему удавалось заработать лишь несколько пенни. Но он наблюдал за другими музыкантами, изучал их мелодии, ритмы, ноты и гармонии.

Он нашел в мусорном баке сломанную блок-флейту и починил ее с помощью замазки. Звук у этого инструмента был резкий, но игра на ней удвоила заработки Кэла. Потом он выторговал себе губную гармошку, прикрепил ее к стиральной доске, вызвав негодование матери, добавил к этому рожок и вскоре стал ежедневно приносить домой больше денег, чем зарабатывал на заводе за неделю.

Хозяин варьете через четыре дома от жилища Кэла однажды проходил мимо и привел мальчишку на прослушивание в оркестр. В зале было темно, и его посадили назад, поэтому никто не видел его кривые ноги. Больше всего по душе Кэлу были скрипка и банджо, но он научился играть на всех инструментах и мог заменить любого музыканта, когда тот был болен или слишком пьян, чтобы подняться на сцену.

После того как мать Кэла умерла от желтой лихорадки, он уехал в Бруклин. Он выступал в варьете, салунах и театрах по всему восточному побережью. Ему нравилось путешествовать и всегда чувствовать себя в поиске. Правда, что же именно он ищет, Кэл не знал.

Музыкант уже много лет ездил по стране, никогда не играя с одной компанией больше, чем несколько месяцев, когда однажды его пути пересеклись с цирком «Дэнбури, Блум и K°.». Прежде он в цирке не выступал и даже ни разу не посещал представления. Но подумал, что там нужны музыканты, взял все свои инструменты и пошел попытать счастья.

Кэл уже давно привык к тому, что на его ноги пялятся. Его называли всеми возможными прозвищами и отказывались брать на работу из-за маленького роста и переваливающейся походки. Но здесь его внешность стала достоинством. Талантливых музыкантов много, сказал ему мистер Блум, владелец цирка. Но виртуоз-калека – это действительно редкость.

Кэлу, или Гению-Хромоножке, как он именовался на афишах, не нравилось, что его физические недостатки считались важнее его мастерства. И не нравилась еда. Блюда его матери, те, что она научила его готовить на ржавой плите, были гораздо вкуснее.

Кэл уже собирался уйти из цирка, когда вдруг услышал в кухонном шатре женский смех. Грудной, громкий. Безудержный. И он ошеломленно понял, что это и есть тот звук, который он искал, та музыка, которой ему не хватало в жизни.

Он поднял глаза от тарелки с вареной говядиной и полусырыми овощами и поискал глазами ту, что так смеялась. Смех принадлежал великанше. Он увидел ее в дальнем конце шатра с другой женщиной и мускулистым силачом. Кэл уже видел ее пару раз до этого – такую женщину не заметить трудно. У нее были красивые золотистые волосы и ясные голубые глаза, но его очаровали улыбка, которая медленно проступала на губах, и веселый, безудержный смех.

Несколько дней Кэл наблюдал за ней, наблюдал и слушал. Не только в кухонном шатре, но и во время представлений. Она танцевала так же, как смеялась, – отдаваясь делу всем сердцем. Но в палатке для интермедий ее живость пропадала, и за это он возненавидел мистера Блума.

Когда наконец Кэл набрался смелости и спросил, нельзя ли ему сесть с ней рядом за обедом, он уже был опьянен ею. Она сказала, что ее зовут Франциска Финк, но попросила называть ее Фанни.

Фанни.

Кэлу уже перевалило за тридцать, молодость прошла, и ему было нечего предложить ей, кроме музыки. Но ее и все остальное он был готов отдать целиком. Он терпел свое унизительное прозвище и скверную еду, чтобы быть возле нее, пока она оставалась в цирке. Он не желал жить там, где ее нет.

Ее подруга Лена тоже была милой, хотя он едва ли обратил бы на нее внимание, если бы не та нежность, с которой она относилась к Фанни.

А силач Бруно не замечал ничего. Он даже не заметил, что у Лены вырос живот, пока не прошло несколько месяцев.

В ночь, когда Лена рожала, Кэл и Фанни сидели возле шатра. Она зашивала костюм, он играл на губной гармошке, той самой, которую купил в Бруклине. Они уже стали друзьями, а не только соседями по столу, и теперь проводили вместе все свободное время, мечтая о собственном бродячем цирке.

Но Фанни никогда не ушла бы из цирка без Лены, а Лена не оставила бы Бруно. Уж точно не теперь. Фанни и Кэл не могли простить Бруно синяки, которые он оставлял на лице и руках Лены. Поэтому, что бы они ни придумывали, о чем бы ни мечтали, Кэл и не надеялся, что они действительно уйдут.

Сразу после полуночи мимо них прошел, вытирая щипцы, цирковой врач. Фанни бросилась за ним и спросила про Лену. Он сказал, что и с матерью, и с младенцем – крепким мальчиком весом четыре килограмма – все в порядке.

Кэл знал, что мужчине не место там, где находится роженица, и не пошел к ним вместе с Фанни. Но через пару минут у него вдруг засосало под ложечкой. Может быть, виновата была скверная стряпня повара, однако он положил в карман губную гармошку и пошел за Фанни. Ему не нравилось, когда Бруно находился с ней рядом, и он решил на всякий случай постоять снаружи и послушать.

Шатер Бруно и Лены стоял в отдалении от других, и никто не слышал ни ее криков во время родов, ни плача младенца. Приблизившись, Кэл услышал, что тот и правда плачет. Этот предсказуемый звук застал его врасплох. В нем звучала музыка, которая тронула его сердце почти так же, как смех Фанни.

Но, подойдя к шатру, Кэл услышал, что плачет кто-то еще. Фанни. Он побежал так быстро, как только мог. Плач превратился в крик. Сначала кричал Бруно, затем Фанни, потом снова Бруно. Потом Кэл услышал, как упал перевернутый стол.

Кэл ворвался в палатку в тот момент, когда Бруно ударил Фанни в живот и она согнулась от боли.

– Не трогай ее! – взревел Кэл.

Бруно злобно посмотрел на него, а Фанни в этот момент распрямилась во весь свой необыкновенный рост. Она ударила Бруно прямо в его квадратную челюсть – это был впечатляющий удар, полный ярости и горя, но все же он не мог сбить силача с ног. Однако Бруно пошатнулся и споткнулся о бутылку из-под виски.

Кэл видел, как взметнулись руки Бруно, когда он потерял равновесие. Он рухнул назад, изогнувшись, чтобы подставить свою мясистую руку и смягчить падение. Однако в следующую секунду его голова налетела на угол перевернутого стола. Волосы на руках Кэла встали дыбом, когда он услышал жуткий хруст.

Тяжелое тело Бруно рухнуло на землю и застыло. Фанни смотрела на него, прижав руки ко рту, а Кэл стоял на другой стороне шатра. Не нужно было приближаться, чтобы понять, что силач мертв.

– Mein Gott [27], – прошептала Фанни, а потом сказала громче: – Боже, что я натворила?

Кэл не двинулся с места, заметив большое пятно крови на ее платье.

– Что случилось? Ты ранена?

Фанни покачала головой и указала на кровать в дальнем конце шатра. Все простыни и одеяла были красны от крови, а между ними лежала Лена, бледная, как призрак. Ее глаза были открыты и не моргали. Она не дышала.

– Из-за него она истекла кровью, – произнесла Фанни, всхлипывая. – Она умирала прямо у него на глазах, он даже не заметил… но я… я не хотела… о mein Gott!

Из-за плача младенца Кэл с трудом разбирал слова. Он огляделся по сторонам, посмотрел на перевернутый стол, на пустую бутылку, окровавленную постель и два мертвых тела, и понял, что нужно делать.

Он подошел к колыбельке и взял на руки спеленатого младенца. Каким же крошечным и легким был этот бедняжка! Кэл положил ребенка на руки Фанни и велел ей уходить. Забирать младенца и уходить, не оборачиваясь.

Фанни, не шевелясь, смотрела на тело подруги. Но плач ребенка вывел ее из оцепенения. Она положила согнутый палец ему в ротик и улыбнулась сквозь слезы, когда он начал сосать.

Кэл снова велел ей уходить и видел, как она последний раз взглянула на Лену, перед тем как выбежать из шатра.

Никто не должен был узнать о том, что здесь произошло. Смерть Бруно – несчастный случай, но кто же поверит цирковым уродцам? Кэл должен был защитить их, Фанни и ребенка. Дать им сбежать.

Кэл залил все бензином, который Лена использовала, чтобы зажигать факелы, и сбросил на землю масляную лампу. Шатер вспыхнул быстрее, чем Кэл ожидал. Выбегая, он чувствовал спиной жар пламени.

К его удивлению, Фанни стояла рядом, прижимая к себе ребенка.

– Тебе нужно бежать, – сказал он. – Если кто-то увидит нас, подумают, что…

Ему не нужно было договаривать. Фанни кивнула и сморщилась, подавив рыдание. Она схватила ртом воздух и спросила:

– Но ты же с нами, да?

Кэл посмотрел на нее, потом на ребенка.

– Теперь мы семья, – сказала Фанни.

Огонь разгорелся быстро, клубы дыма разбудили лагерь почти сразу после того, как Кэл и Фанни сбежали, бросив все – одежду, деньги, балетные туфли, инструменты. Но ребенка нужно было кормить и перепеленывать, и они не могли двигаться быстро.

– Мы назовем его Альбрехт, – сказала Фанни.

И несмотря на то, что они стали беглецами с голодным младенцем на руках и без единого пенни в карманах, Кэл не жалел о том, что сделал.

Он надеялся, что мистер Блум и все остальные подумают, что пожар произошел случайно. Уставшая роженица, спящий младенец, отключившийся пьяница, упавшая лампа. Все, кто знал Бруно, точно поверят. Ну а то, что Фанни и Кэл вдруг исчезли – это просто совпадение.

На второй день после пожара, к радости Кэла, они увидели на дороге фургон медицинского шоу. Владелец, странный человечек с фиалковыми глазами, предложил им воды. Ал снова беспокоился, и Кэл достал губную гармошку – все, что у него осталось, – и успокоил его с помощью музыки.

– А ты хороший музыкант, – сказал торговец и попросил сыграть что-нибудь еще, пока его компаньон, мужчина с заячьей губой, искал молоко.

Когда Кэл закончил играть, торговец сказал, что только что лишился чревовещателя, который рекламировал их выступления, и предложил ему работу. Фанни настороженно кивнула, и Кэл согласился.

Кэлу уже приходилось работать зазывалой у лекарей. Честная работа и не слишком трудная. Они накопят денег, уедут подальше от цирка, а потом Кэл, Фанни и малыш Ал начнут новую жизнь. Это, конечно, не то, о чем они мечтали, но определенно новое начало.

Через несколько месяцев, когда Ал наконец начал набирать вес и Фанни снова начала смеяться, Кэл пошел к торговцу и сообщил, что в следующем городе, где есть станция, они расстанутся.

– Нет, если не хотите в тюрьму, – ответил тот и достал газетную вырезку.

Кэл не умел читать, потому торговец прочитал статью вслух.

Там говорилось о бравом цирковом силаче и его возлюбленной, которые погибли в пожаре вместе с новорожденным сыном.

– Бригадир пожарных счел это несчастным случаем, – продолжал торговец, аккуратно складывая вырезку и кладя в карман, – но только представь, что подумают люди, когда я расскажу, что в шестнадцати километрах от цирка я подобрал калеку и великаншу, которые оба пропахли дымом, да еще с младенцем.

Кэл ничего ему не ответил, но уйти они с Фанни больше не пытались.