Дарл смотрел прямо перед собой, погрузившись в воспоминания. Голоса лягушек и насекомых стихли, как будто они тоже слушали его рассказ. Тишину наполняло только журчание реки, которая лениво плескалась у берега. Осужденный каторжник. Именно такими матери пугают детей, а владельцы магазинов устанавливают на окна решетки, чтобы от них уберечься. Однако Тусия поняла, что теперь боится Дарла не больше, чем утром. Не у него одного темное прошлое, и он уже с лихвой искупил свою вину.

И все же ему было трудно рассказать все, быть настолько откровенным, полностью ей довериться, а значит, следовало ответить тем же.

– Помнишь, я говорила, что после несчастного случая в операционном театре передумала быть врачом?

Дарл повернулся к ней и кивнул.

– Это не вся правда. – Тусия посмотрела на свои сцепленные руки. – Я… Я убила человека. Женщину. На операционном столе.

Столько лет она жила с этими словами в своей голове, но никогда не произносила их вслух. Психиатру она сказала, что пациент умер по ее вине. Но это звучало по-другому. Она убила человека – такой груз не сбросить.

Она подняла глаза, ожидая встретить недоверчивый или суровый взгляд. Или же обычное отстраненное выражение лица, по которому нельзя понять, что Дарл думает на самом деле. Но его лицо в лунном свете выражало лишь внимание, без следа осуждения, и она продолжила:

– Простая гистерэктомия. Так это должно было быть. Я никогда не проводила такую операцию, но видела один раз, как ее делают. С заднего ряда. И читала о ней. Поэтому подумала… Я самонадеянно решила, что смогу…

Даже сейчас Тусия могла перечислить все этапы: сделать поперечный разрез прямой мышцы, наложить лигатуру, поставить зажим, разделить широкую и круглую связки, найти шейку матки для лигатуры и отсечения, удалить матку, перевязать маточные и яичниковые артерии, промыть брюшную полость физиологическим раствором, зашить разрез.

Но не только гордость двигала ею. Перчатка была брошена. Нужно было взять скальпель или же признать поражение.

– Но, вскрыв брюшную полость, я увидела, что она очень сильно поражена, – сказала Тусия, обхватив себя за плечи, – я старалась быть очень осторожной, разделяя спайки, но моя рука соскользнула, и я надрезала слишком глубоко. Скорее всего, задела маточную артерию. Я даже не успела найти надрез, не говоря о том, чтобы зажать, – женщина истекла кровью.

– И рядом не было никого, кто бы помог, научил?

Попросить о помощи доктора Аддамса означало признать себя побежденной. Признать, что он прав, что она никто без него.

– Там был еще один хирург, но я была слишком горда, чтобы обратиться к нему за помощью, а он – слишком горд, чтобы оказать ее.

Да, он был гордый, расчетливый манипулятор. Он исказил факты, представив все так, будто это простая операция, хотя она такой не была. Он знал, что, вскрыв брюшную полость женщины, Тусия обнаружит запущенный процесс, целую паутину, которую сплела внутри болезнь. И что неопытная рука легко сможет сделать слишком глубокий надрез.

Тусия вздрогнула, на глазах выступили слезы. Доктор Аддамс хотел ее провала. Однако это ничего не меняло.

Она отвернулась и вытерла глаза.

– Что случилось потом? – спросил Дарл.

– Я лишилась интернатуры, – «и рассудка» – и с тех пор никогда не занималась медициной.

Берег погрузился в тишину. После признания Тусия чувствовала опустошение, но вместе с тем и облегчение. Оттого что, погрузившись в воспоминания, не потеряла себя. Оттого, что теперь не одна она знала правду. И оттого, что Дарл по-прежнему сидел рядом.

Тусия вытерла последние слезы и взглянула на него.

– Ты, должно быть, думаешь, что это страшно несправедливо. Что ты сидел в тюрьме, а я нет, хотя мое преступление более тяжкое.

Мгновение Дарл молча посмотрел на нее и покачал головой.

– Это не одно и то же. Я был зол, пьян, искал неприятностей. А ты пыталась помочь.

Он вернулся к ботинку, подобрал шнурки и завязал их в тугой узел.

– Вдобавок человек всегда больше, чем совершенные им поступки.

Тусия думала об этих словах, пока Дарл надевал второй ботинок и завязывал шнурки. Он определенно больше чем простой бузотер. Больше чем надменный одиночка, каким казался ей вначале. О ней тоже можно так сказать?

– Дай мне посмотреть твою ладонь, – сказала она.

Дарл посмотрел на нее настороженно.

– Я же обещала тебе гадание по руке, – она развернулась к нему, взяла его руку в свои.

И произошло именно то, чего она боялась. Все ее тело вспыхнуло, как электрическая лампочка, когда они соприкоснулись.

Тусия перевернула его кисть, радуясь, что может смотреть на руку, а не на его красивое лицо. Она провела пальцем по линиям и бугоркам на ладони Дарла, потом хихикнула. Рука под властью Сатурна. Ну, конечно.

– Что смешного?

– Удивительно, но с твоим характером все совпадает. Рассудительный, осторожный, чуткий, меланхоличный. Линия жизни глубокая, розовая, что говорит о хорошем здоровье и о долгой жизни. Линия удачи бледная вначале, но становится более четкой, когда доходит до бугорка Сатурна, сообщая, что с годами ты достигнешь процветания. Но есть место, где она прерывается, что предвещает какую-то потерю, возможно денежную, или болезнь. Даже смерть. Но не твою, кого-то другого.

Дарл фыркнул и попытался убрать руку, но Тусия держала ее крепко.

– Я еще не закончила. Видишь, твоя линия сердца в начале напоминает цепь?

Он наклонился ниже, их головы почти соприкоснулись.

– Это означает много привязанностей или много романов в молодости. Но потом она выравнивается и тянется прямо и ясно через всю ладонь. Это знак большой любви и верности.

Дарл фыркнул и тихонько потянул руку на себя, подняв глаза в тот момент, когда Тусия тоже посмотрела на него. Жар, который она почувствовала, увидев его полуобнаженным, сверкающим в лунном свете, вернулся. Это было приятное, пьянящее чувство, особенно после холода, который сковал ее, когда она рассказывала о том дне в операционном театре. И все же она опустила глаза и снова вернулась к его ладони.

– Вот это интересно…

– Что? – спросил он.

Она чувствовала его теплое дыхание на своей щеке.

– Эта звезда. Она находится в твоем квадрате. Я не встречала такого прежде. Похоже, она точно соответствует разрыву в твоей линии удачи.

– Что это значит?

– Какое-то бедствие. Дай-ка мне другую руку.

Он раскрыл ладонь, но, к счастью, звезды там не было. Значит, это не смерть, а другая большая беда. Она вздохнула с облегчением, потом засмеялась. Все это нереально, все пустое. Она подняла голову, но слишком быстро, и ударилась лбом о подбородок Дарла.

– Прости, – сказала она, потирая лоб.

Дарл рассмеялся.

– Это и было то несчастье, о котором ты говорила?

– Надеюсь, я не сделала тебе больно.

Тусия коснулась его подбородка, провела большим пальцем по темной тени щетины, чтобы проверить, нет ли крови.

– Все в порядке.

Дарл взял ее руку, но не отпустил. Вместо этого, чуть замерев, он наклонился и поцеловал Тусию. Сначала их губы были неуверенными, прикосновение его шрама чуть щекотало. Приглашение, ожидающее ответа, а не требование, не подавление, как поцелуй доктора Аддамса. Он начал отстраняться, но Тусия жадно и страстно поцеловала его в ответ.

Большего поощрения Дарлу было не нужно. Он обнял Тусию, положив ей руку на спину, и притянул к себе. Вторая рука ласкала ее шею, пока Тусия целовала его колючие щеки. Но когда его губы двинулись вниз по шее к воротнику, мышцы Тусии вдруг напряглись, и она оттолкнула его.

– Я…

Она ничего так не хотела, как ощутить его поцелуи на своем теле. Но у нее дрожали руки, и ее переполняло желание убежать. Она вскочила на ноги и поспешила по берегу к лагерю, ни разу не посмев оглянуться.