Яха Тустенугги всегда обладал языковым чутьем, будь то его родной маскоги [19], на котором говорили дома, или английский, изучаемый в пансионе, или este charte – английский язык краснокожих – язык, над которым посмеивались в городе. Ему нравилось, как слова звучат, нравились многообразие их сочетаний и сила, которой они обладают. Слова проникали в людские души и что-то вытаскивали из них – страх, гнев, грусть, радость. Но чаще всего смех. Мальчик любил слушать истории, которые рассказывала ему бабушка, шутки работников на отцовском ранчо, стихи, что читал в школе. Он мечтал, что однажды сочинит что-нибудь сам.

Но кроме того Яха Тустенугги, в школе ставший Лоуренсом, интересовался политикой. Читая Китса, Уитмена и Байрона, он также слушал, как люди вокруг шепотом обсуждают разделение земель, статус и крах правительства криков [20].

Некоторые, в том числе отец Лоуренса, поддерживали идею разделения земли и присоединения к территории Оклахомы для образования нового штата. Грядет новый век, говорил он Лоуренсу, и Индейская территория [21]должна меняться, если ее жители хотят получить свою долю прогресса.

Но было и другое мнение. И хотя Лоуренс очень уважал отца, он прислушивался к яростным речам группы консерваторов, которых называли Змеями.

Их лидер настаивал на соблюдении договора 1832 года, который гарантировал крикам землю на Индейской территории. Соединенные Штаты, говорил он, не должны вмешиваться в их законы и лезть в их правительство. Что принесли разделение и сделки с Соединенными Штатами их братьям на севере и на западе? – говорил он толпе, собравшейся вокруг него. Нищету. Болезни. Нашествие бледнолицых, которые слетелись, как вороны на борозду за плугом.

Этот человек знал, какой силой обладают слова.

Лоуренс записал то, что сказал лидер Змеев, в записную книжку в кожаной обложке, подаренную ему отцом. Ведь это тоже была своего рода поэзия. И слова проникли в его душу, как проникают в землю корни молодого деревца, впитали ее соки и дали жизнь чему-то новому. Страсти. Убежденности. Рвению, которого Лоуренс в себе и не подозревал.

Вместе со своим кузеном и несколькими школьными товарищами он отправился вслед за Змеями в городок на Канадиен-Ривер и присоединился к ним, чтобы учредить свое племенное правительство. Правительство, соблюдающее традиции и старые договоренности.

Лоуренс был молод, горяч и хорошо держался в седле. Он стал ездить между селениями и рассказывать, что те из индейцев, кто поддерживает разделение, сдает в аренду свою землю белым или нанимает их на работу, будут наказаны.

Тогда это были всего лишь слова. Предостережения.

Но вскоре зазвучало еще одно слово: восстание. Оно достигло ушей индейского агента в Маскоги, который прошептал его инспектору Индейской территории, а тот передал министру внутренних дел, который вызвал федеральных маршалов [22]и кавалерию.

И вот Лоуренс вместе с другими Змеями оказался в тюрьме Маскоги. Несколько недель провел он в тесной сырой камере, и при нем была только записная книжка. Он все еще верил, что бледнолицые не должны указывать крикам, как жить, но чем дольше длилось заключение, тем меньше слова лидера Змеев трогали его. Лоуренс тосковал по отцу, по ранчо. По матери и вареной кукурузе со свиным жиром и дичью. Он скучал по рабочим и по их грубым шуткам. По бабушке и ее историям.

Лоуренса не судили, ему предоставили выбор: два года в федеральной тюрьме в канзасском Ливенворте или четыре года в Орегонской индейской медицинской труппе. И он выбрал последнее, ведь он уже и так провел много времени в камере. Кузен и многие другие Змеи выбрали ту же участь. Управление по делам индейцев отправило их в такие труппы, как «Кикапу, или Большая индейская деревня Неда из Невады», в обмен на денежный залог.

Залог предназначался якобы для того, чтобы его вернули индейцам после окончания срока договора. А коль эти деньги обеспечили министерству немного наличных, тем лучше. Лоуренс узнал о залоге, только когда управляющий Орегонской медицинской труппой проиграл его другому дельцу в задымленной комнате для карточных игр, что пряталась в глубине денверского салуна.

Теперь Лоуренс на три года принадлежал Невероятному Адольфусу, еще одному человеку, который умел обращаться со словами. Но в отличие от слов Уитмена или лидера Змеев, его слова были лживыми, как вскоре узнал Лоуренс. В них не было ничего, кроме яда.