Тем вечером, сойдя со сцены после номера мадам Забелль, Тусия сидела на ступеньках у входа в свой фургон и смотрела на безлунное небо. Это было одно из лучших ее выступлений, и ее точно похвалят утром.

Она расстегнула колючий ворот вдовьего платья, слушая приглушенную мелодию скрипки Кэла и топот танцующей Фанни. Ей следовало зайти внутрь, переодеться и забраться в постель рядом с Тоби. Но сон очень редко спешил к ней на помощь, и сегодня она тоже не ожидала его скоро.

Дневная жара не ушла с закатом, но держалась в воздухе, словно лихорадка, не желающая спадать. Тусия отстегнула шляпку, скатав черную вуаль, и принялась обмахиваться.

– Случилось что?

Тусия вздрогнула, повернулась и увидела Дарла, а вернее, его силуэт. Во время представления Хьюи не разрешал зажигать свет нигде, только над столом с реквизитом, но Тусия узнала Дарла по широким плечам и чемоданчику с инструментами, который он часто носил с собой.

– С чего ты взял? – спросила она, борясь с желанием снова пристегнуть шляпку. Но все-таки было темно, и он не мог увидеть ее клочковатые, неровные волосы.

– Обычно ты не остаешься после номера. Ты… не против компании?

Тусия снова посмотрела на небо и пожала плечами, но почувствовала, что благодарна Дарлу, когда он перевернул стоявшее рядом ведро и сел.

Теперь на сцене царил Хьюи, его жалостливая история доносилась до них из-за занавеса. Вскоре Кэл, Лоуренс и Ал поспешат к нему с флаконами снадобья. Хьюи считал, что простаки охотнее отдают свои с трудом заработанные доллары мужчинам, чем женщинам, поэтому Тусия и Фанни торговали только при большом стечении народа. Однако Дарл почему-то никогда в этом не участвовал. Лишь раз она видела его на сцене – в тот вечер, когда чуть не потеряла сознание.

– Как так получилось, что Хьюи не заставляет тебя продавать лекарства вместе со всеми?

– Думается, он знает, что я скажу «нет».

– Но почему ты можешь отказаться, а мы должны выполнять любой его каприз?

Дарл опустил голову и потер ладонь большим пальцем.

– Не всегда могу. У него есть кое-что на меня, и он может помыкать мной, как и всеми остальными.

Интересно почему, подумала Тусия. И что Дарл имел в виду, говоря про остальных? Неужели и они в должниках у Хьюи?

В его отношениях с Дарлом точно было что-то другое. Но не успела Тусия продолжить беседу, как Дарл спросил:

– Теперь твоя очередь. Как тебя занесло в доктора?

Тусия невольно рассмеялась.

– В эту профессию просто так не заносит.

Она перестала обмахиваться шляпкой и положила ее на колени.

– Я всегда хотела быть врачом, еще с детства.

– Как так вышло?

– Должно быть, влияние матери. Она была добровольцем в Корпусе медсестер во время войны. Мои наилучшие воспоминания – это как я лежу, пристроившись с ней рядом, и слушаю ее рассказы.

Тусия помнила ту гордость, с которой мать говорила о своей работе в полевом госпитале, как горели ее глаза.

– Я хотела делать что-то такое же смелое и значимое.

– Она уж как пить дать гордится тобой, что ты стала доктором.

Тусия поджала губы и покачала головой.

– Она погибла в несчастном случае с экипажем, когда мне было восемь.

Рассказы матери о работе на войне подготовили Тусию к встрече со смертью, но не с горем. Они с отцом были совершенно потеряны. Он искал утешения в работе, а она в книгах.

– Мне жаль, – сказал Дарл.

Теперь ей было его видно лучше, так как он сидел совсем рядом. Выражение его лица оставалось непроницаемым, но говорил он искренне.

– Моя мачеха точно не гордилась мною. Она считала, что это неподобающая профессия для леди.

Тусия выдернула прядку из шиньона. Неважная замена собственным волосам, но она не посмела бы рвать их при Дарле.

Именно с появлением мачехи это и началось.

– Мой отец снова женился, когда мне было двенадцать. У мачехи были амбиции стать гранд-дамой, из тех, что прогуливаются по улицам во французских шелках с зонтиком от солнца и самодовольной улыбкой. Она очень беспокоилась насчет моих «неестественных» интересов, которые могли бы бросить тень на ее положение в обществе.

– А отец что думал?

На губах Тусии появилась улыбка. Дарлу бы понравился ее отец. Он всем нравился. Он выбился в люди сам, купив паровую лесопилку на реке Иллинойс. Тяжелый труд и удачные вложения сделали его богачом на какое-то время, но он никогда не терял своей репутации честного человека. В домашних делах он полностью положился на мачеху, но не в том, что касалось образования Тусии.

– Думаю, он видел влияние моей матери в том, что я хочу быть доктором, и не возражал.

– Тут тебе повезло. Мой папаша ни в чем мне не потакал, а только фингалы ставил.

– Как ужасно.

Рука Тусии сама потянулась к Дарлу, но сразу же замерла. Она решила, что это будет слишком фамильярно, и, вместо того чтобы коснуться его, отогнала воображаемого комара.

– Вот, – сказал Дарл, доставая из кармана пучок сухой травы. Он протянул его Тусии, потом порылся в сумке, и вытащил оттуда коробок спичек и пустую банку. – Это их отвадит.

– Кого?

– Мелюзгу.

Взяв траву, он поставил ее в банку и поджег. Теплый свет пламени отразился в его глазах, потом оно утихомирилось и потухло, превратившись в тлеющие искорки. Из банки стали подниматься колечки сладковатого дыма.

– Какую мелюзгу?

– Комаров, – сказал Дарл, как будто это было очевидно, и поставил банку на ступеньку рядом с Тусией. – Лучше всего зубровка, но кедр или шалфей тоже сгодятся.

– Спасибо.

Дарл пожал плечами.

– А как насчет продолжения твоей истории? – спросил он.

– Истории? Ну… особенно больше нечего сказать… Меня приняли в женский медицинский колледж Чикаго, училась там три года и получила диплом. Вот и все.

Вообще-то это не было просто. Она должна была умолять или бороться на каждом этапе своего пути. Отец умер, когда она закончила только половину обучения, а мачеха отказалась платить за «неприличную и расточительную блажь». Почти все наследство Тусии ушло на обучение.

– Почему ты тогда не работаешь врачом? – спросил Дарл.

– Сейчас нас стало больше, но женщины-врачи до сих пор сталкиваются с предрассудками. Почти невозможно получить практический опыт в лучших больницах. И даже если тебе это удастся и ты повесишь над дверью вывеску или дашь объявление в газете, люди будут думать, что ты делаешь аборты. И что ты выступаешь за реформу женской одежды и избирательные права для женщин.

Она замолчала и вздохнула. После того случая в операционном театре Тусию очень быстро отчислили из интернатуры в Фэйрвью. Конечно же, доктор Аддамс приложил к этому руку, сообщив администрации больницы, что практикантка сама настояла на проведении операции, хотя на самом деле это сделал он, вручив ей скальпель. Она могла бы протестовать, поскольку все случилось при пятидесяти свидетелях, но побоялась новых обвинений и без возражений приняла свое исключение.

Слухи об инциденте распространились очень быстро еще и потому, что она была женщиной. Видите, что случается, когда в операционную пускают дам? Будь она мужчиной, всё бы признали трагической случайностью. Тусию же обвинили в некомпетентности и самоуверенности и сделали из нее устрашающий пример для других женщин.

Она пыталась устроиться во все больницы Чикаго, но ее никуда не взяли. В ближайшем городке был тот же результат. Иногда ей попадалась работа репетитора, но оставшееся наследство таяло очень быстро. Только почти за полторы тысячи километров от Чикаго, через месяц после того рокового дня в захудалой больнице для женщин согласились дать ей шанс.

Тусия поклялась, что они не пожалеют, и с уверенностью вошла в больницу в свой первый рабочий день. Она переживала о случившемся в операционном театре несколько дней, то плача, то лежа в оцепенении. Но это осталось позади.

Доктор, к которому ее приставили, встретился с ней в затоптанном фойе и проводил в палату. Он был стар, сед и плохо выбрит. Тусия сомневалась, что он сможет хоть чему-то ее научить, потому что изучал медицину очень давно. Но образование ей было уже не нужно, ведь она провела три года в колледже, а до этого занималась самостоятельно. Ей нужна была практика.

И все же она оказалась не готова ни к знакомому скрипу половиц под ногами медсестер, ни к смеси запахов разложения и антисептика. Еще до того, как они подошли к первой койке, сердце Тусии колотилось как бешеное. Женщина, родившая два дня назад, родильная горячка, – сказал доктор.

Тусия попыталась слушать, как медсестра рапортует обо всех симптомах больной, но все слова словно бы поглощал невидимый туман.

– Какое лечение вы предлагаете? – спросил старый доктор.

Ответ был довольно прост: хинин, морфин, настойка чемерицы зеленой. Но когда Тусия начала осмотр, ее руки дрожали.

«Некомпетентная женщина», – сказал голос доктора Аддамса у нее за спиной. Она замерла и обернулась, уверенная, что сейчас увидит его, но там были лишь медсестра и старый усатый доктор.

На трясущихся ногах она прошла за доктором к следующей койке. Там лежала женщина постарше, скрюченная артритом и страдающая от пролежней. Вдвоем с медсестрой они перевернули ее на бок и осмотрели раны, глубокие и уже окруженные некрозом, из которых сочился гной.

– Эти раны нужно тщательно обработать, – сказал старый доктор и отправил медсестру за скальпелем, корпией и карболкой. – Я покажу на первой, а вы дальше продолжите.

Тусия кивнула, хотя ей по-прежнему было не по себе. Они усыпили женщину с помощью морфина, и доктор стал отскребать гной и омертвевшую кожу с раны. Процедура была достаточно простой, Тусия считала, что с легкостью ее повторит. Только бы проклятые руки перестали дрожать.

Света в палате не хватало, и старый доктор ворчливо попросил медсестру отойти от окна, чтобы ему было лучше видно. Слабый луч света блеснул на лезвии скальпеля. Тусия моргнула, и у нее все поплыло перед глазами. С каждым вздохом ее горло все больше сжималось. Она с большим трудом заставила себя сосредоточиться на больной.

От манипуляций доктора обильно потекла кровь, он промокнул ее куском фланели, который потом бросил на старый стальной поднос. Она шмякнулась с влажным звуком, кровь брызнула во все стороны.

И в одно мгновение Тусия снова оказалась в операционном театре. Она чувствовала резкие запахи карболовой кислоты и эфира. Чувствовала холодный скальпель в своей руке, видела вокруг пятна крови.

Доктор Аддамс оттолкнул ее. Но они оба знали, что уже поздно. Поток крови из перерезанной артерии остановился, теперь капли едва-едва сочились.

«Видите, что вы натворили из-за своего безрассудства? – сказал он достаточно громко, чтобы все вокруг его услышали. – Эта женщина мертва».

Его слова будто вытянули весь воздух из комнаты. В горле у Тусии поднялась рвота, она тяжело задышала. Доктор Аддамс развернулся, схватил ее за плечи, еще больше испачкав кровью ее рабочий халат. Его ногти вонзились ей в кожу.

Мгновение Тусия не могла пошевелиться. Все произошло так быстро. Ее мозг все еще беспорядочно проигрывал несколько последних минут, как будто пытаясь ухватить точный момент, когда она сделала ошибку.

Но ведь началось все раньше, с того, что она попалась в ловушку, которую ей расставил доктор Аддамс.

Он наклонился и прошептал ей на ухо:

«Я знал, что ты не справишься. Операционный театр – не место для таких, как ты».

Потом он оставил ее стоять там, наедине с ужасом от того, что она натворила.

Но даже этого она сделать не смогла. Через минуту, час или секунду – Тусия потеряла чувство времени – ноги отказали, она рухнула на кровавый пол и зарыдала, и лишь часть ее слышала шепот и шарканье студентов, которые вставали с мест и спешили к выходу. Медсестра, сжалившись над Тусией, протянула ей платок. Пришли санитары и унесли тело. Уборщицы стояли у двери, ожидая, чтоб Тусия встала и позволила им делать свою работу.

Потом кто-то снова взял ее за плечи.

– Доктор Хазерли, доктор Хазерли! Возьмите себя в руки!

Тусия смахнула слезы с глаз и посмотрела на лицо того, кто наклонился к ней. Доктор Аддамс? Она отпрянула в страхе, сбрасывая его руки. Все перемешалось у нее в голове. Операционный театр исчез, она была в больничной палате. Но ни одна палата в Фэйрвью не выглядела так уныло и грязно. Она посмотрела вниз, на свое платье. Куда же делась кровь? Ее руки тоже были чистыми. Она снова взглянула на говорившего с ней человека. На его гладковыбритом лице топорщились седые бакенбарды.

Тусия хватала ртом воздух. Это же старый доктор. Она вовсе не в Фэйрвью, а в женской больнице за полштата оттуда. Прошел целый месяц, но… нет же, всего минуту назад она находилась в операционном театре. Ее сердце все еще колотилось после ужасного испытания.

– Наверное, вам надо дать время прийти в себя, – сказал старый доктор, – а потом, думаю, лучше вам уйти.

Хотя Тусия плохо соображала, смысл его слов был ей понятен.

– Но я…

Он лишь покачал головой и отошел. Когда у нее нашлись силы встать, она ушла прочь, опустив голову.

В следующий раз она оказалась в больнице только во время родов.

Она ничего не рассказала Дарлу, упомянув лишь, что несчастный случай в операционном театре заставил ее изменить мнение насчет выбора профессии. Он не расспрашивал ее.

– Уверен, если вы передумаете, у вас все получится, – сказал он, вставая.

Уже начался второй акт, и публика аплодировала Лоуренсу, который вертел и бросал свое лассо.

– Да ты же едва меня знаешь, – сказала Тусия.

– Я видел достаточно докторов и вижу, что ты другая.

Тусия смотрела, как он уходит, оставив ее в облаке ванильного дымка. О, если бы только он был прав!