Ах, жаль, свекор не дожил. Хотя ему, вероятно, и это название бы пришлось не по вкусу.

Спустя год после смерти Давида Шпрюнгли Ноймаркт все же переименовали. Теперь площадь звалась Парадной площадью, достойное, хотя и немного высокопарное название, потому как военных парадов тут не проводили. Катарина нервно по очереди размяла пальцы. Перед зеркалом еще раз проверила прическу, о которой утром позаботились ее дочери: прямой пробор и красивый узел на затылке. Отрезали ножницами несколько седых волос, что были особенно заметны на проборе. Бордовое платье, простое, но тонкий воротник из санкт-галленского кружева делал наряд Катарины особенным. Ее темные волосы блестели ярче, лицо сияло белизной. Из шелка цвета лаванды сшили для Хеди очень красивое, не чрезмерно роскошное, дневное платье, с серебряными пуговицами на лифе. Чепец из лиловых шелковых лент, завязанных бантами и украшенных кремовым кружевом, Хеди надевать не стала. Вместо этого Ида и Эльзи вплели ей в косы две шелковые ленты и свернули их в два пучка на затылке. Просто, но изысканно. А где вообще Хеди? Наверное, снова с Кони в каком-нибудь укромном уголке между пекарней и торговым залом, шепчутся. Катарина с Рудольфом ждали уже каждый день, чтобы Кони посватался к Хеди. Теперь это был просто вопрос времени, Кони собирался просить руки их дочери, и Катарина ожидала этого едва ли не с большим нетерпением, чем Хеди.

Катарина еще раз окинула взглядом витрины: подносы с выпечкой, баночки с конфетами и этажерки с пирожными. Все готово к приходу гостей. У них от такого великолепия слюнки потекут, хорошо, что витрина прочная.

Наконец-то наступил знаменательный день открытия кафе в кондитерской Шпрюнгли! Теперь кафе занимало весь второй этаж дома на Парадной площади, не нужно было больше делить помещение с магазином в торговом зале, магазин теперь целиком располагался на первом этаже. Широкая лестница вела на второй этаж, где, если повезет, можно успеть занять столик у больших окон, выходящих на площадь с двух сторон. Открытие назначили на десять часов, и, насколько Катарина знала своих постоянных посетителей в Цюрихе, первые должны были появиться не позднее, чем за четверть часа до этого, чтобы занять лучшие места и отведать изысканных пирогов.

Катарина еще раз глубоко вздохнула. Пришло же ее отцу в голову, чтобы они сегодня исполнили немного музыки на открытии!

– Здорово придумано, – спонтанно ответила Катарина, – тогда Хеди – на цимбалах, а ты – на аккордеоне. Вы так хорошо играете вместе.

– А ты сама что же? – спросил Каспар Амманн. – Не пора ли и тебе вспомнить о музыке? Жаль, ты ее совсем забросила. А время-то идет.

Каспар не отставал, пока, наконец, Катарина не согласилась сыграть хотя бы одну пьесу, простую мазурку. Вот уже несколько недель она разучивала этот коротенький танец в три четверти такта и сама была немало удивлена, что еще не разучилась держать палочки и ударять по струнам.

– Я же говорил, раз научишься – так навсегда, – повторял отец, и ведь оказался прав.

Если бы только Катарина не так нервничала. Не дай бог, в конце забудет ноты или вступит с опозданием. Она еще раз щелкнула каждым из пальцев по очереди. Волновалась, как девчонка! Первый раз такое. Но прежде она все-таки хоть иногда упражнялась.

Все постоянные посетители прежнего кафе получили приглашения и по большей части сразу же ответили согласием. Половина Цюриха просила столик на открытие, но все места давно были заняты. Вскоре должны прибыть первые дамы в своих лучших туалетах. Не в бальных платьях, событие дневное, но все же предполагался самый изысканный гардероб. Дам, конечно, будет больше, так уж заведено. В кафе Шпрюнгли дамы любили приходить выпить чаю или шоколада без сопровождения мужчин. Здесь можно было заказать бокал десертного, прочего алкоголя не наливали. И курить по-прежнему не разрешалось. В кондитерской Шпрюнгли – никакого табачного дыма, никакого хмеля и никаких разговоров о политике. Здесь все тоньше и изысканней. Сюда приходили получать удовольствие, отдыхать, общаться, разложить пасьянс, других посмотреть – себя показать. И все аристократично и утонченно.

Вся семья Шпрюнгли сегодня была при деле на Парадной площади. В пекарне на первом этаже с раннего утра кипела работа. Рудольф, старший сын, уже второй год учился на кондитера. Давиду, младшему, мать отводила сегодня особую роль. Только Рудольф-старший принужден был рано утром уехать в Хорген. Накануне вечером он получил известие о том, что одна машина вышла из строя и механик не мог ее наладить.

– И ты, как старший машинист, должен теперь три часа добираться в Хорген? – огорчилась Катарина. – Пропустишь наше открытие из-за поломки машины?

– Ужасно хочу снова увидеть тебя за инструментом, после стольких лет, вот это меня больше всего расстраивает, – ответил Рудольф, – но что же я могу сделать, машина вышла из строя, производство встало, надо срочно чинить.

Через площадь бежал мальчик-паж из отеля «Баур в городе». Давид Роберт, младший Шпрюнгли, был одет в бордовую форму, немного великоватую для него, с большими золотыми пуговицами. Из-под красной шапочки с позументом выбивались волосы, блестящие от помады. Катарина задумала, чтобы младший стоял у входа, приветствовал гостей и галантно открывал им дверь, как в гранд-отеле. Мальчик согласился выполнить эту службу не совсем по своей воле. Скорее, это было наказание за шалость, за которой его недавно поймали. Вместе со школьным товарищем он высыпал на прохожих несколько пригоршней мелких камешков из окна первого этажа. Разумеется, оба злоумышленника были быстро обнаружены. Итак, Давид был назначен ливрейным лакеем, начиная с прибытия гостей и до конца приема.

– Мама, первые гости уже прибывают. Их пустить? – крикнул Давид, поправляя фуражку, что была ему не совсем по размеру и сползала на нос.

– Мы открываемся в десять часов, ни минутой раньше. Пусть гости немного подождут, поволнуются, главное – предвкушение!

Катарина сама изрядно волновалась. Теперь еще сильнее.

Как по команде, выстроился весь персонал, продавщицы и официантки, все в черной форме, с элегантными белыми передниками и чепчиками, три дочери встали у лестницы, словно органные трубы, возбужденно переговариваясь и хихикая. Эльзи – в зеленом, Ида – в голубом и Хеди в ее великолепном платье цвета лаванды.

Первыми гостями, которым Давид открыл дверь, как только пробили башенные часы соседнего Фраумюнстера, были вдова мирового судьи Вундерли с дочерью Эстер и двумя уже подросшими внучками, что выглядели как близнецы и одеты были одинаково. Потом приехали жена нынешнего владельца аптеки «Слон» в Маркт-гассе и невестка портнихи Висс, у которой когда-то училась Катарина. Хозяйка старалась лично приветствовать всех гостей и провожала их к столикам. Йоханнес Баур и его жена Анна также не преминули принять приглашение.

– Вы – истинный «гранд-отель» среди цюрихских кондитерских, – объявил Йоханнес, пока они шли к своему месту у окна. – Впрочем, я и не ожидал ничего другого.

Когда все гости заняли свои места и уже наслаждались напитками и пирожными, Каспар Амманн сел за стол для музыкантов, а Хеди заняла место за цимбалами. Все вытянули шеи, чтобы разглядеть третьего музыканта, Катарина готова была сбежать. Она снова стала нервно разминать пальцы. Затем глубоко вздохнула и шагнула к своему инструменту. Прежде чем дать первый звук, Катарина взглянула на публику и увидела, как ее муж поднимается по лестнице. Он подмигнул ей, и она слегка поспешила вступить, так что мазурка заиграла слишком быстро, но все же она успокоилась и вошла в нужный такт. Все прошло совсем недурно. Катарина даже радовалась, несмотря на волнение. Поблагодарив за аплодисменты, она с мокрыми от пота ладонями подошла к мужу.

– Ты так скоро вернулся? – прошептала она Рудольфу.

– Хайни и машинист сладили с ремонтом. Я там не нужен в Хоргене, взял кучера, чтобы тебя послушать. Как вы тут все великолепно устроили, Катарина, ты по-прежнему прекрасно играешь!

Он сжал ее руки. А потом достал конверт из кармана и протянул жене.

– Что это? – тихо спросила она.

– А ты погляди.

Катарина достала лист бумаги, плотнее обычной, и перевернула его. Это был рисунок, на котором она тут же узнала себя: в белой блузе с красным платком на шее в лодке, совсем юная, лет четырнадцати, кажется.

– Это же я, – ахнула Катарина, – откуда рисунок?

– Это первый из моих рисунков, я их тогда много нарисовал для тебя, когда вернулся из моих странствий, где встретил тебя снова в Люцерне. Я слал тебе рисунки вместо писем, писать про любовь я был не мастак.

– Но этого рисунка я не получала, – возразила Катарина. – Где ты его хранил столько лет? Полжизни?

– Аптекарь принес на днях. Ремонтировал старого «Слона» и нашел под одним из старинных шкафов. Должно быть, я его там забыл, у Флюкигера, тогда, тридцать лет назад.

– Но откуда он узнал, что это твой рисунок?

– Ну как откуда? Я ведь в юношеском тщеславии его подписал. Вот, гляди.

И правда – его имя. Катарина едва не расплакалась, Рудольф обнял ее, и она успокоилась.

– Случилось что? – Давид неожиданно явился перед матерью, посмотрел на нее с тревогой и почесал голову под фуражкой, что сползала ему на самые уши.

– Ничего не случилось, все совершенно волшебно, как только может быть, – отвечала Катарина и усадила младшего сына между собой и Рудольфом, и все вместе они дослушали последние звуки и зааплодировали вместе с другими.

– Браво! – провозгласил Йоханнес Баур и поднял свой бокал с десертным вином.