Катарина послала Роли на Ноймаркт за Рудольфом. Отец лежал на диване после обеда и как-то странно дышал. Катарина встревожилась. Рудольф прибежал в Маркт-гассе, склонился над спящим отцом и потряс его за плечо.

Давид открыл глаза и поглядел сначала на Катарину, потом на сына.

– Вот теперь все сделал, что мог, – прошептал он.

Затем закрыл глаза, сделал два глубоких вздоха – и более ничего.

Был холодный день в середине февраля. На кладбище лежал снег, лужи покрылись льдом. Все замерзли, как замерзают только на кладбищах, когда холод пробирает до костей. Но умереть весной, должно быть, еще хуже, думал Рудольф. Дети, словно органные трубы, выстроились у могилы: Хеди, уже совсем взрослая женщина, две девушки, два мальчика, Рудольф и младший, Давид, названный в честь деда. Старый священник церкви Проповедников скончался несколько месяцев назад. Новый знал отца Шпрюнгли только уже совсем стариком. Он даже специально приходил к ним в дом, чтобы узнать у Рудольфа и Катарины, что за человек был этот Давид Шпрюнгли из его церковной общины. Его жены, матери Рудольфа, давно уже не было в живых, о сестре Давид ничего не слышал после того, как она эмигрировала в Америку. В Андельфингене, откуда отец был родом, его никто не помнил. В его пекарне его всегда уважали и побаивались. Давид был строг и, пожалуй, не всегда справедлив, однако о семье заботился и за своих стоял горой, не жалея себя. Особенно ради своего сына и преемника, унаследовавшего и дело, и профессию отца. Все это священник рассказал теперь у могилы Давида. Интересно, что сказал бы сам покойный, если бы мог это слышать? Должно быть, возражать не стал бы, подумал Рудольф. В конце своей речи священник напутствовал собравшихся по-своему.

– Храните по покойному добрую память, – сказал он, потирая покрасневшие замерзшие руки, – и кто знает, быть может, когда-нибудь в вашей памяти он даже предстанет лучше, нежели был при жизни.

Катарина улыбнулась. Улыбнулись даже Френи и все три внучки – Хеди, Ида и Эльзи, которым всегда казалось, что дедушке они, три девчонки, совсем не так важны и желанны, как два внука.

Белые перчатки, единственное, что досталось Давиду в детстве в наследство после смерти матери, найти не удалось. Покойный, должно быть, сам давно выбросил их. Очевидно, они не много для него значили и слишком остро напоминали о его бедности, о его нищей юности и об одиночестве в этом мире.

Гильдия корабельщиков прислала великолепный венок, а глава гильдии отправил своего заместителя на поминки. Уважаемого гражданина Цюриха похоронили сегодня, завтра утром об этом сообщат газеты.

Рудольф оплакивал своего отца, как и подобало. Не меньше, но и не больше. Давид Шпрюнгли был Давид Шпрюнгли, восьмидесяти пяти лет. Каким был – таким был. Другим и быть не мог. Самой большой радостью на старости лет стало рождение двух внуков-мальчишек. Старший, Рудольф, вскоре начал бы работать у него подмастерьем в пекарне. Тогда круг замкнулся бы. Один Шпрюнгли, проживший на своем месте в пекарне более семи десятилетий, уступил бы место следующему поколению Шпрюнгли. Эстафета была бы передана после целой долгой жизни неустанного тяжкого труда.

Давид, младший, последним оставался еще у могилы, на которой теперь, вместе с именем деда, стояло и его имя. И младший внук, среди немногих, утирал слезы. Его дедушки, в честь которого он назван, больше не было. Долгую жизнь прожил дед и многого добился. И с годами нисколько не изменился.

Катарина взяла под руку Рудольфа. Френи стояла с девочками, Роли – с мальчиками.

– Ну, пойдем? – спросила его Катарина.

Рудольф глубоко вздохнул. И кивнул.