Он сделал вид, будто до сих пор не заметил, что его уже не подпускают к тяжелому тесту в кадке. Все он знал, конечно. Знал и замечал все, что бы ни происходило в пекарне. И давно уже понял, что они – давно ли уже? – берегут его, старого. А он ничего не говорил: что пальцы болят, что суставы пухнут, как грибы на старом дереве. Притворялся, что не чувствует возраста, а годы между тем давали о себе знать, отнимали силы, прежнюю легкость движений, сковывали, ограничивали. День ото дня, неделя за неделей, год за годом. Становилось только хуже. Но он уже привык к этому. И уже ничему не удивлялся, не дурак ведь. Восемьдесят пять лет уже несло по жизни его крепкое тело, работали сильные руки и плечи, крепкие ноги – и много тяжкого труда. Но вот теперь все эти восемьдесят пять годов чувствовал он на себе, как груз, в каждом суставе, в каждой мышце и в каждой жиле, что еще держали его тело. Однажды все кончится, думал он, но до тех пор я буду раскатывать тесто для тарталеток и выкладывать его в форму. Надо заворачивать вафельные рожки, и, как всегда, горячий противень принесли на стол именно ему, потому что даже теперь он справляется с этим лучше, чем все они, вместе взятые. И это всем известно. Хотя он уже и ложку иногда с трудом держал в пальцах, но об этом никто не знал, Давид это скрывал. Он никогда не говорил о своем здоровье и о своей старости – ни к чему это.

Давид потянулся к печи за новой порцией пирога, но Роли его опередил. Подмастерье, казалось, следил за мастером, и Давид это заметил. Вероятно, парень все еще ждал, что Давид уступит: да, ошибся, не признал дельного парня в том нищем оборвыше, которого Рудольф притащил в дом, не спросив отца. За спиной хозяина. Да, наверное, он был несправедлив к парню. Из этого Роли получился превосходный кондитер. И признать-то нетрудно, Давид даже гордился этим подмастерьем. Это ведь старик научил его почти всему, что Роли умеет. Ясно, что он все еще ждал от хозяина признания. Один взгляд, один долгий взгляд, и лишь тогда Роли вернулся на свое место. Давид почти не поднимал глаз, но подмастерье и так все понимал.

Лопаткой Давид перекладывал тарталетки по одной с противня на стол, чтобы не подгорели снизу. Рядом миска с консервированными вишнями и глазурь, покрывать тарталетки с фруктами сверху.

Давид оперся на рабочий стол. Вся его сила ушла вдруг из него, как будто в землю через ноги. Голова закружилась. Тут же подскочил Роли. У парня шестое чувство, что ли? Давид развязал фартук, собрался было повесить его на крючок, но Роли забрал фартук у него из рук. Давид поглядел на парня, похлопал его по плечу. Это означало: спасибо, Роли. И прости, что был несправедлив к тебе. Ты стал добрым кондитером. Прав был Рудольф, не ошибся в тебе. Все в одном жесте. Роли чуткий, сам сирота и чужого сына принял, как родного, Роли поймет.

Затем он провел рукой по голове, взъерошил свои седые волосы и медленно, мелкими шажками, пошел в квартиру. Никогда еще лестница не была такой длинной и крутой, а ступеньки такими неудобными. Он лег на канапе и тут же заснул.