Маленькая девочка в клетчатом переднике уже долго дожидалась своей очереди. Время от времени она водила носом, и один раз, когда Аннарёзли поглядела на нее, девочка утерла нос рукавом, но тут же опустила руку, заметив взгляд продавщицы.

– Ну, чего тебе хочется? – спросила Аннарёзли, когда наконец подошла очередь девочки.

Та достала из кармана фартука сложенную записку и протянула через прилавок.

– Это мне? – изумилась Аннарёзли.

Девчушка кивнула.

– Откуда у тебя это письмецо? – спросила продавщица, разворачивая записку.

– Одна барышня дала, – пожала плечами девочка.

У Аннарёзли зашумело в ушах и кровь бросилась в лицо – это были несколько строчек от ее подруги. Аннарёзли ничего больше уже не видела и не слышала. Луиза снова приехала в Цюрих. Жила у тетки. «Если ты еще не забыла меня и все еще хочешь видеть, приходи навестить меня», – писала Луиза.

Звякнул колокольчик на двери, и, когда Аннарёзли подняла глаза, девочка как раз собиралась выйти из магазина.

– Подожди! – крикнула Аннарёзли. – Иди сюда, выбери себе что-нибудь. Хочешь малиновый мильфей?

Девочка снова пожала плечами и покачала головой.

– А чего тогда?

– А шоколадный батончик можно? – тихо спросила она.

– Конечно, вот, возьми! – Аннарёзли вложила два батончика в протянутую ладонь. – Когда увидишь снова барышню, передай: я приду.

Аннарёзли не могла дождаться, когда кончится рабочий день. Сразу после обеда, когда мало покупателей, она попросила Катарину отпустить ее на часок по срочному делу.

– Может быть, возьмешь с собой маленького Давида? – попросила Катарина. – Утром сегодня ему нездоровилось. Пусть проведет день на воздухе. Конечно, если тебе не трудно.

Аннарёзли колебалась лишь мгновение. Возможно, это было и неразумно – идти на улицу Реми не одной, и крошка Давид ничем бы не помог, но Аннарёзли чувствовала себя хоть немного увереннее, когда держала в своей руке его маленькую ладошку. Они так давно не виделись с Луизой. Кто знает, что сталось с ней за это время.

Горничная проводила их в сад.

– Барышня в своей студии, – сообщила горничная.

Рисует, стало быть, все в порядке, подумала Аннарёзли.

Дверь в мастерскую была открыта, перед мольбертом сидела Луиза, ее Луиза, но без передника с разноцветными пятнами и без палитры. Масляной краской и не пахло. Вообще ничем не пахло, разве что гортензии пахли в саду.

– Луиза! – воскликнула Аннарёзли. – Я пришла, и не одна.

Луиза подняла взгляд, посмотрела на подругу, словно сквозь нее. Маленького Давида она, казалось, вовсе не замечала. Аннарёзли испугалась, так сильно изменилась ее подруга. Она не только постарела и похудела, она просто истаяла. И совершенно ушла в себя. Только в себя, а не в работу: холст перед ней был пуст.

– Что с тобой, Луиза? – Аннарёзли выпустила руку ребенка, опустилась на колени перед подругой и взяла Луизу за руки. – Отчего ты сидишь здесь и глядишь в пустоту? Где твои краски?

– Нет их, – отозвалась Луиза, – они мне более не нужны.

– Ты больна?

– Больна. Головой больна, – отвечала Луиза, – рисовать больше не могу.

– А руки? Руки разве не могут рисовать? – Аннарёзли сжала ледяные пальцы подруги. – Гляди, я привела тебе восхитительную модель для портрета. Смотри, это маленький Давид. Помнишь, как ты рисовала детей тогда, в Линденхоф? Как ты была счастлива?

И как она тогда была уверена в себе, как верила, что когда-нибудь станет знаменитой художницей.

– Тогда, – как эхо, повторила Луиза, – тогда я была другой. Я был молода и думала, что весь мир открыт для меня.

– Ты и теперь еще не стара! Мы обе еще не стары!

– Ты замужем? – спросила Луиза. – Это твой сын?

Аннарёзли покачала головой:

– Нет-нет, это маленький Давид Шпрюнгли. А ты как?

– Я тоже осталась одна.

Подруги посмотрели друг на друга, и на лице Луизы появилась легкая улыбка. И все изменилось. Художница встала, пожала Давиду руку и нашла среди баночек на полке подходящий карандаш.

Пусть голова и отвыкла от творчества, но пальцы, очевидно, помнили, как держать грифель и водить по бумаге, так что из черных и серых линий, из света и тени появилось человеческое лицо, каким увидела его художница, обнаружив в этом детском личике гораздо больше, чем другие, переложив на бумагу именно то, что составляло суть этого человека. Как будто Луиза заглядывала ребенку в самую его душу.

Она все еще это умела, Луиза по-прежнему была художницей, и сама теперь в этом убедилась.

Луиза осталась в Цюрихе до конца лета. Она нарисовала портрет младшего Рудольфа, так что он вышел почти близнецом младшего брата, хотя был на четыре года старше и немного выше. Нарисовала портреты Хеди, Иды и Эльзи. И еще один – Аннарёзли.

Когда наступила осень, Луиза Хан вернулась в Санкт-Галлен, уладить свои дела. Мать умерла, отец нанял экономку, она же и готовила для него. На следующий год, с первыми ярко-зелеными листьями липы, Луиза вернулась, как прилетают ласточки. Вернулась, чтобы остаться и продолжать рисовать.