После окончания эпидемии холеры, унесшей жизни около ста пятидесяти человек, дерзкая речь Штуки на очередном собрании гильдии в сентябре звучала почти зловеще. Как только мастер гильдии заметил Рудольфа, сразу же подошел к нему и заговорил:

– Ну, Руди, как себя чувствуешь? Все-таки в старых поговорках всегда есть доля правды. – Штуки похлопал Рудольфа по плечу.

– Ты о чем? В каких поговорках? – не понял Рудольф.

– Древняя мудрость, которую знали еще наши отцы: бог шельму метит.

Штуки снова похлопал его по плечу и рассмеялся так, что все головы повернулись к ним.

– Да, друзья мои, – обратился Штуки к членам гильдии, – наш Шпрюнгли-младший, шоколадный фабрикант в Хоргене, снова преуспел и расширяет производство. С чем мы его искренне и поздравляем!

– Ничего себе! Ого! Вот это да! – раздалось со всех сторон. – Недешево, должно быть, обходится такое производство!

– Руди, очевидно, может себе это позволить, – сказал один из членов гильдии, – последний грош вложил, небось?

Рудольф поставил всем по рюмке шнапса, и коллеги выпили за его успех. До чего ж быстро разлетаются новости!

Готфрид Вундерли, что точил ножи, лемехи и промышленные инструменты на своей части мельницы в Хоргене, сам обратился к Рудольфу. Точильщик хотел постепенно уйти на покой, а наследника у него не было, только две дочери, и обеим требовалось приданое. Во владении Вундерли были еще две квартиры, которые Рудольф мог использовать для своих рабочих, шлифовальный цех, несколько небольших сараев и хозяйственных построек, а также право на использование воды. Вундерли немного поторговался, и в конце концов сошлись на шестнадцати тысячах франков. Банк без колебаний предоставил Рудольфу ссуду, обороты фабрики росли, хозяин располагал достаточным собственным капиталом и в течение восьми лет в Хоргене исправно выплачивал свои долги. Банк доверял Рудольфу и выдал новую ипотеку на хороших условиях. Три тысячи семьсот шестьдесят франков наличными он смог выплатить сам, чем весьма гордился. Отец согласился на новые вложения. И на том спасибо. Что отец когда-нибудь поздравит сына с успехом, Рудольф уже и не надеялся. Ему минуло тридцать девять, отец в следующем году отметит свое восьмидесятилетие. Ну да, будет что отпраздновать. Выпьют вместе, Катарина и Аннарёзли накроют на стол, а потом старик опять уйдет работать и все тоже вернутся на свои рабочие места. Как и прежде, старый Шпрюнгли каждый день трудился в пекарне. Без него бы, наверное, стало там как-то поуютнее и повеселее. Хотя он же не надсмотрщик. Скорее образец трудолюбия и неустанного созидания, постоянно подгоняющий всех вокруг. В последнее время Давид стал худо слышать. Но, похоже, работать ему это нисколько не мешало. Скорее наоборот. Вкалывал себе весь день, а что вокруг тише стало, так оно и к лучшему. В пекарне старались избавить старика от тяжелой работы, но он брался за нее сам, даже тесто сам месил по-прежнему. Священник называл Давида Шпрюнгли чудом. Рудольфу же его отец казался скорее часовым механизмом: работает как заведенный, неустанно, бесстрастно и точно. Неужели Рудольф сам когда-нибудь станет таким же? В свои сорок он был полон сил. Пешие прогулки в Хорген поддерживали его в хорошей форме. Вот он двигается на свежем воздухе, иногда думал Рудольф, а Катарина ведет домашнее хозяйство, а это теперь восемь человек или даже девять, если считать Дорли, которая помогала по дому. По утрам и всегда, если не хватало рук в магазине, Катарина вставала за прилавок вместе с Аннарёзли.

Эти двое стали почти что подругами. Но даже Катарина не знала, отчего у Аннарёзли в жизни нет мужчины. Ходили слухи о некой художнице из Санкт-Галлена, но никто из членов семьи до сих пор ее не видал, вероятно Аннарёзли выдумала эту свою подругу, чтобы не выглядеть совсем уж одинокой.

Из Америки пришло письмо от Эшманна, бывшего владельца Хоргенской мельницы. Он писал, что хорошо устроился и даже нашел работу, только вот все еще не нашел себе жену. Не слишком-то ему нравились американки. А те, что нравились, не желали выходить за швейцарского кузнеца, который и по-английски-то не говорит толком. Да, английский не мешало бы выучить, да только трудно идет, чертовски трудно.

Стук копыт возвестил о приближении повозки. Во двор мельницы въехал печатник Хирт.

– Мастер Хирт, вы лично привезли упаковки для шоколада? – удивился Рудольф.

– Хотел как-нибудь съездить в Хорген и поглядеть на твою фабрику, Рудольф. Найдется время показать?

– Для вас найдется всегда!

– Хорошо за городом, – заметил печатник, – воздух чистый. Слава богу, эпидемию пережили, и наконец-то канализацию проведем. Не приведи господи снова такое лето. Пора уже и в путь, Руди.

– В путь? – переспросил Рудольф. – Куда?

– В будущее, Руди, в будущее нашего города, не так ли?

– Да-да, – отозвался Рудольф, – тут я с вами согласен.

Из мельницы вышел Хайни Шиллинг, управляющий, за ним – Крошка Ханс, и принялись разгружать повозку. Рудольф представил их мастеру Хирту.

– Ну, как вам трудится тут на мельнице? С виду так прямо идиллия, – заговорил Хирт.

На это ни Хайни, ни его помощник подходящего ответа не нашли.

– Сколько вас здесь, на шоколадной фабрике? – снова спросил Хирт.

– Нынче семеро рабочих. Еще механик, кочегар и кладовщик.

– Ты Сузанну забыл, – вмешался Крошка Ханс.

– Женщина на фабрике? – удивился печатник.

– Нет, она там в доме хозяйство ведет, – объяснил Крошка Ханс, указывая на жилой дом с зелеными ставнями и клетчатыми занавесками.

– Отнеси ящики мастера Хирта в дом, Ханс, в наш оберточный цех. Сузанна упакует и запечатает.

Крошка Ханс схватил первую попавшуюся коробку и в изумлении присел.

– Да уж, бумага тяжелее, чем вы думаете, – сказал печатник и обратился к Шиллингу: – У вас тут действует Общество рабочей взаимопомощи, как у нас в Цюрихе?

– На что нам? – спросил тот в ответ.

– Вдруг кто-нибудь из вас заболеет или несчастный случай на производстве.

– У нас не бывает несчастных случаев, я слежу. Все машины отлажены. Самое опасное – наше водное колесо, когда весной снег тает и ручей переполняется. А в остальном живем здесь как в раю.

Рудольф открыл один из ящиков в повозке Хирта и заглянул внутрь. Это были новые этикетки для шоколада № 8, «Сливочного», с добавлением какао-масла; шрифтом цвета индиго.

Хирт одним из первых попробовал этот шоколад прямо на фабрике. И похвалил.

– Который год теперь твоим сыновьям? Они еще не могут помогать тебе здесь? – спросил печатник.

– Восемь и четыре. Надеюсь, однажды смогут.

– Снова два кондитера Шпрюнгли?

– И снова Рудольф и Давид.

– Экие вы шутники, – засмеялся Хирт, – и если верна старая поговорка «Имя – это судьба», стало быть, старший станет твоим преемником на фабрике, а младший – кондитером в Маркт-гассе, верно?

– Кто знает, – отвечал Рудольф, – до этого ведь еще далеко. Зато Хеди, моя старшая дочь, только и твердит, что о фабрике. Хочет учиться делать шоколад. В пекарне с моим отцом ей не место, и она это знает. А учится, к счастью, хорошо. Теперь она в интернате для девочек в Нёвшателе, что-то вроде высшей школы. Будет там еще несколько лет.

– Бог знает, чего еще добьются эти женщины. Когда-нибудь и пекарни к рукам приберут, отчего бы и нет?

– В Америке, может быть, – отвечал Рудольф. – Здесь, у нас, вероятно, еще весьма нескоро женщины смогут работать так же, как мужчины. В отдаленном будущем, после нас.

– Поглядим, – заключил Хирт, после чего откланялся и выехал со двора.