Дорога в Хорген сегодня выглядела уныло. Погода была великолепна, утро – свежо, вид на горы фантастический. Но за все время пути Рудольф не встретил ни одного человека. Все заперлись в своих домах и усадьбах. Избегали встречаться, остерегались болезни, что свирепствовала в городе. В Цюрихе гадали, откуда взялась холера и сколько еще от нее умрут. Особенно тяжело приходилось беднякам в их нищих, тесных, сырых съемных квартирах.

Отец, конечно, давно уже нашел, кто виноват, о чем и сообщил семье за ужином. Давид Шпрюнгли утверждал, что в холере виноваты люди вроде Рудольфова друга Йоханнеса Баура. Это постояльцы его гостиниц понаехали из-за границы и занесли болезнь в Цюрих. В городе ходили слухи, будто американец, проживавший в «Баур на озере», болел холерой и теперь от нее же и скончался. А до того, утверждал старый Шпрюнгли, заразил еще пятьдесят человек.

А между тем никто даже и не знал толком, как заражаются холерой. Зараза косила людей только в городе, и некоторые местные общины уже обсуждали, не следует ли запретить горожанам выходить за пределы Цюриха. Для отца-то все было очень просто: дома надо сидеть, нечего никуда ездить.

– Ладно, тогда я больше не пойду на фабрику в Хорген, – заявил Рудольф, – не дай бог притащу домой заразу.

– Я не о тебе говорю! – возмутился отец. – Ты не болен. И мы вообще люди порядочные, чистоплотные и порядок в доме поддерживаем.

– Университетские профессора не знают, откуда взялась холера, а ты знаешь! Как видно, ты умнее докторов наук! – Рудольф в нетерпении забарабанил пальцами по столу. – Давно пора, наконец, построить канализацию в городе, вот что! Все из-за сточных канав, из-за этой грязи. Нечистоты так и будут накапливаться, чудовищно вонять и отравлять город, пока городскому совету не придет в голову отправить несколько рабочих или заключенных из тюрьмы, чтобы они прочистили городские стоки.

Катарина одобрительно кивнула.

– Насколько я знаю, планы построить канализацию существуют уже давно. Только никто так ничего и не построил. Ну вот и дождались – холера. Самое время провести канализацию.

– Канализация! – возмутился Давид. – Ты хоть представляешь, во что это обойдется городу? Нам всем, кто платит налоги в городскую казну? Пусть люди лучше за своими сточными канавами следят, нечего сливать что попало, засоры надо прочищать, сами виноваты.

Сами виноваты, что не прочищают городские стоки? И в холере тоже сами виноваты?

– По-твоему, лучше деньги экономить, а люди пусть умирают, так, что ли? Нашел одного виноватого – и проблема решена? Говорят, маленькие дети и старики особенно уязвимы. Так что будьте осторожны и не ходите по переулкам в Нидердорфе, там холера особенно свирепствует.

– Я все равно туда не хожу, – проворчал Давид, – прежде одними городскими рвами обходились, чистили вовремя, и не было никакой холеры. Канализация!

– А нам остается наблюдать, как всю грязь и нечистоты из рвов вывозят за город на поля, – фыркнул Рудольф, – и если во рвах есть зараза, то она к нам потом вернется с полей через рыночные овощи и фрукты.

– Хватит, не за столом же, вы двое! Довольно! – прервала Катарина.

Давид удалился в свою комнату. Дети готовились ко сну, а вечером собиралась зайти Френи проведать Катарину и детей. Френи единственная даже как будто радовалась эпидемии.

– Наконец-то горожане и городской совет обратят внимание! Давно пора понять уже!

– Что? – спросила Катарина. – Что понять?

– Что это вредно для здоровья, когда десять человек ютятся в двух каморках. Да еще с окнами прямо на городской ров. Окно открываешь – и эта вонь! В некоторых квартирах вообще и солнечного света-то не бывает.

– Ты не преувеличиваешь, Френи? – усомнилась Катарина.

– Клянусь тебе! Своими глазами видела, как дети из домов вдоль канавы часами на крыс пялились. Дети тощие, измученные, бледные. А крысы в канавах так и шмыгают.

– Я сегодня тоже встретила одну, – призналась Катарина, – перебежала переулок.

Рудольф посмотрел на жену. Разве он не просил ее оставаться дома?

– Одна фабричная работница, – продолжала Френи, – что выросла в том квартале, рассказала мне, как ее мать каждое утро ходит по жилым помещениям с лопатой раскаленных углей и ягод можжевельника, чтобы прогнать дурной воздух. В многоквартирных домах стены сырые. Тараканы, жуки, мыши там. Эти-то благоденствуют во всей этой грязи и вони, вот так вот люди жить принуждены.

Катарина поставила на стол еще сыра, хлеба и тарелку супа для Френи, затем уложила детей спать.

Френи положила на хлеб толстый кусок сыра и жадно зачерпнула ложкой суп.

– Большинству рабочих нечего есть, кроме молока, хлеба и картошки, – снова заговорила Френи, – если повезет – кусок жира на сковороде, хоть пожарить можно. А если нет – так матери добавляют молоко в картошку, так она помягче.

– Я слышал, рабочим на фабрике теперь дают лишние полчаса, чтобы приготовить обед дома и поесть с семьей, – заметил Рудольф.

– Ну, дают, только за полчаса овощи не успеешь почистить и суп сварить, – возразила Френи, – особенно если живешь не рядом с фабрикой, а далеко. Мужчины-то все равно предпочитают употреблять картофель в жидком виде. Картофельный шнапс тоже греет.

Когда Катарина вернулась из детской, Френи как раз рассказывала о продуктовых корзинках, что работницы, жившие за городом, приносили с собой на фабрику.

– Как вы думаете, что там внутри? – спросила Френи и тут же сама ответила: – Ни тебе супа, никакой горячей еды, часто только кусок сухого хлеба на обед. Да еще клубки шерсти, они из них носки вяжут да варежки в обеденный перерыв.

– Какое это имеет отношение к холере?

– Я‐то почем знаю! Я ж не профессор какой. А только это позор, что рабочие семьи голодают и принуждены жить в зараженных квартирах. Это должно, наконец, измениться, должно лучше стать!