Первое, что бросилось в глаза Катарине, когда она вышла на дорожку по ту сторону Мюнстер-гассе, были мухи. Они, казалось, повсюду, летали по переулку, собирались в рой и облепляли всякий мусор на мостовой. Жужжащий клубок металлически-зеленых тел и прозрачных крыльев. Катарина обходила эти тошнотворные сгустки, чтобы только не спугнуть. Еще не хватало, чтобы они разлетались и задевали ее лицо и руки. К их тонким лапкам липнет столько грязи, и они разносят ее дальше. Катарина еще плотнее обернула лицо платком и спрятала руки в карманы. Кроме мух, в переулке не было ничего. Как будто вымер. Кому не было нужды выходить, сидели дома. Жара давила. Воздух накалился, как в печи. Ждали, как спасения, сильного ветра или грозы, хоть воздух стал бы почище.

Катарина вышла, только чтобы навестить отца. Рудольф, уезжая на фабрику в Хорген, просил семью оставаться дома. Но Катарина тревожилась об отце. Они уже несколько дней не видались. Все ли с ним в порядке? Только бы не заболел! Катарина гнала от себя эту мысль.

Уже второй дом с такой надписью. Катарина быстро отвела взгляд. Но надпись прямо-таки лезла в глаза. Захочешь – не проглядишь. Середина лета, а Катарина повязана хлопковым платком, что закрывает рот, половину лица и шею. Уже не до красоты. Не получается делать вид, что ничего не происходит. Происходит, ох как происходит, и уже никто не может этого отрицать.

Запах – самое гадкое. Эта вонь – она изматывала до тошноты. Катарина прижала ко рту салфетку. В воздухе стоял запах гнили, так воняет гнилостная застоявшаяся вода. Воздух застыл, ни малейшего ветра, чтобы выдуть эту вонь из узких переулков. Воняло от стен домов и, что хуже всего, из узких сточных канав, тянущихся вдоль задних дворов. В Цюрихе их называли сточными рвами, и в августе, в разгар лета, они источали эту адскую вонь, заражая город тошнотворной смесью кухонных отходов, гнилых фруктов, забродившего винограда, человеческих экскрементов, гноящихся ран, крови, пота и всевозможных нечистот. Вообще-то, эти траншеи выносили городские нечистоты, гниль и плесень в Лиммат. Иногда стоки засорялись, и их тогда необходимо было прочищать. Вот как раз как теперь. Но нынче об этом никто не заботился. Крыса юркнула за угол дома, и Катарина испуганно отскочила в сторону. Она уже почти пришла к дому отца, когда ее взгляд упал на один из соседних домов, – и снова эта надпись. Опять так и лезет в глаза: «Здесь холера!» – написано на двери черным по белому, и у Катарины кольнуло в груди.

– Папа? – Катарина приоткрыла дверь.

Тишина.

– Пап, ты тут?

Сердце заколотилось, ком в горле. Коридор был пуст, кухня чисто прибрана. Ни звука во всем доме. Катарина ходила из комнаты в комнату, собиралась с духом, прежде чем заглянуть в спальню, постучала. Ни звука. Она открыла дверь: кровать отца не тронута. У Катарины подкосились ноги. Куда он делся? У родственников за городом? А ей не сказал? Только бы был жив. Катарина с трудом спустилась вниз. Снаружи в дверь вставили ключ и повернули его в замке.

– Отоприте! – крикнула Катарина.

Ключ снова повернулся, дверь открылась, и отец заглянул внутрь.

– Катрина! Что ты здесь делаешь? – спросил Каспар Амманн.

– Пришла тебя навестить.

Отец стал собирать рюкзак.

– Уходишь? – спросила Катарина. – Куда?

– Как ты думаешь, куда мне идти?

– В деревню? – спросила она.

– В этом городе есть одно место, лучше теперь и не найти. Нечистоты, вонь и болезнь – все останется далеко внизу. Там, куда я иду, воздух свежее и чище и видно далеко.

Катарина проводила отца в башню. Там, на высоте шестидесяти футов над городом, он, даст бог, будет в безопасности.

– Оставайся наверху, пока все не закончится, пап, – Катарина обняла отца, – сколько бы это ни продлилось. Воды и еды я тебе принесу.

– А ты детей береги. – Каспар Амманн обнял дочь. – Пусть Хеди придет ко мне наверх, когда воздух снова станет почище.

И он исчез в дверном проеме.

Как, ради всего святого, в такое время защитить свою семью, а еще подмастерьев и помощников в пекарне?