Озеро в это утро было каким-то иным. Солнце только всходило, над восточным берегом засветилась узкая полоска неба, голубая, как незабудки. Над ним тянулась череда облаков нежно-розового цвета, как рыбацкая сеть, раскинутая на берегу.

Пока подмастерья и помощники кондитерской Фогелей, среди них – и отец Рудольфа, сносили вниз к озеру свои торты, тщательно упакованные в коробки, непременно по двое на деревянных носилках, Рудольф изумленно застыл на месте и разглядывал небо.

– Гляди-ка, Давид, паренек-то у тебя мечтатель растет, замер, совсем как в церкви по воскресеньям, – крикнул отцу Рудольфа Ули, – будто первый раз сегодня озеро увидал!

Рудольф и не заметил, как опустил на землю обе свои корзинки. Он шустро подхватил одну корзинку с клубничным тортом, вторую – с бисквитным под сахарной глазурью – и поспешил к лодке, которую загружали подмастерья и лодочники. Плоский челнок посередине имел навес из соломы, чтобы пассажиры и груз не пеклись на солнце. До самого Кюснахта лодки доставляли ящики из кондитерской Фогелей. Во всех концах Цюрихского озера знали эти торты и пироги, на всякую свадьбу заказывали десерты.

– Давай, поторопись! – подгонял отец, проверяя, чтобы груз отбыл в сохранности.

Быстрей доставить ценные изделия прямо из печи в Кюснахт. По озеру путь надежнее, а по суше все растрясет – повозкам и дорогам отец не доверял.

– Вы все как следует упаковали, как всегда? Вам же можно доверять, правда, Шпрюнгли? Мы ведь уже не в первый раз перевозим ваши сладости по воде.

– Упаковано на совесть. Случись что – упаковка-то не подведет, – отвечал Давид Шпрюнгли, усаживаясь среди коробок и ящиков, чтобы, ежели понадобится, до всего дотянуться и удержать своими руками. – А вот вам пора бы уже отправляться да поспешать. Я‐то готов плыть.

– Веселый у тебя отец, – один из лодочников подмигнул Рудольфу, – свойский такой, компанейский.

Вообще-то, юмором отец не славился. Скорее своим усердием и неизменным трудолюбием. Он работал с раннего утра до поздней ночи не покладая рук.

– Один Шпрюнгли в свои пятьдесят, – говаривал член городского совета и кондитер Фогель, – двух молодых подмастерьев стоит, вместе взятых.

Вот только смеялся старший Шпрюнгли – с широким лбом, все еще густыми волосами почти без седины, короткошеий и от этого такой приземистый и коренастый – редко. Смеялась в семье больше мать.

– Ладно, отправляемся! Мы тут тоже не шутки шутим. – Лодочник прыгнул в лодку и занял место слева на корме, а другой на носу справа уже опустил в воду длинное весло. – Не то что вон те, – добавил лодочник, кивая на проходящую мимо по озеру лодку, которой, стоя, управляли двое.

Все поглядели в ту сторону, поглядел и Рудольф. В лодке сидели два пассажира: мужчина спиной по движению, а напротив – хорошенькая барышня, видимо дочка. Мужчина был в белой рубашке и темном камзоле, на шее – красный платок. Подле него на сиденье лежал аккордеон. Девушка также везла с собой инструмент, завернутый в ткань. Судя по форме – цимбалы. И у нее был на шее красный платок, на который спускались ее черные кудри, завитые, будто штопор. Соломенная шляпка завязана под подбородком шелковой лентой, лица не было видно – барышня держала перед собой листы с нотами. Если спеть или сыграть от «до» до «си», получится музыка. Рудольфу хотелось услышать эту музыку, лучше всего, чтобы спела эта девушка – черноглазая брюнетка, с которой мальчик теперь не сводил глаз. У Рудольфа непривычно защекотало внутри, будто там кто-то заскребся. Наверняка это все барышня виновата, та, что по-прежнему прячет лицо за нотами. Она, должно быть, хороша собой, как Белоснежка из сказки. Или еще красивей.

Лодочники опустили весла на борт лодки, лодка шла ровно.

– Это не пожарный ли смотритель с башни Святого Петра и его дочка? – крикнул лодочник, что на носу.

Барышня заметила, что лодочники и подмастерья на берегу глазеют на нее, и дружески замахала им рукой. Отец взял аккордеон и заиграл веселую песню.

– Можно мне тоже в Кюснахт, отец? – попросил Рудольф, когда лодка уже почти отчалила.

– Ты разве не собирался с Хайни на рыбалку? – удивился тот в ответ.

– Ему прекрасная барышня голову вскружила! – засмеялись лодочники. – Он теперь готов плясать с ней на свадьбе, так ведь, Руди?

– Да ты плясать-то умеешь ли? – осведомился Ули. – У кого только научился? Уж точно не у отца. Этого ни разу не видал на танцах.

– Залезай! – скомандовал отец. – Только быстро, отплываем.

Его, кажется, вовсе не заботило, что над ним подсмеиваются.

Рудольф прыгнул в лодку, та закачалась, но гребцы тут же выровняли лодку веслами.

– Поглядим, кто первым прибудет в Кюснахт! – крикнул лодочник на корме и принялся грести вместе со своим напарником на носу лодки.

Небо было чистое, обе лодки шли шустро. Рудольф разглядывал девушку долго, пока та не заметила его и не улыбнулась. Только тогда он отвел глаза. Как бы хотелось услышать ее музыку. Но они ведь всего-навсего доставляют десерт из кондитерской, они не гости на той свадьбе. Как только сладости выгрузят на пристань на том берегу, за них дальше будут отвечать местные хозяева, а отец немедленно вернется в Цюрих.

В Кюснахте Рудольф помог выгрузить коробки. Музыканты уже спешно поднимались в гостиницу, где праздновали свадьбу.

– Пива выпьете, Шпрюнгли? Дорога через озеро неблизкая. – Хозяйка налила отцу кружку пива, а Рудольф улучил минутку и проскользнул на праздник.

Вот и аккордеон, и контрабас, прислоненные к стене, а в самом конце стола, длинного, празднично украшенного и накрытого, сидела девушка с волосами цвета черного дерева. Она увидела Рудольфа, узнала его и улыбнулась.

– Ах, это ты! – заговорила барышня. – Парень из другой лодки.

– Я Рудольф, – отозвался мальчик, – а тебя как зовут?

– Катарина, – был ответ, – но все больше называют Катриной. Ты умеешь играть на чем-нибудь?

Рудольф покачал головой:

– Сыграй мне.

Девушка колебалась.

– Ну ладно, – согласилась она наконец, – все равно надо опробовать новые цимбалы. И настроить их после поездки.

Она достала из мешочка две палочки и ударила по струнам, нежно и в то же время твердо. У Рудольфа снова защекотало во всем теле, и в животе, и снаружи с головы до ног. Мурашки побежали по спине, и ему вдруг показалось, будто Катарина играет хоть и веселую мелодию, да только как-то грустно. Так грустно, что прямо плакать захотелось.

– Ты чего? – Девушка перестала играть. – Лицо у тебя такое… странное… Не нравится песня?

– Очень нравится. – Рудольф сжал губы.

– Что-то не так, я же вижу, – не поверила Катарина. – Говори, в чем дело.

– Я бы… выходи за меня замуж, – выговорил Рудольф и сделался пунцовым.

– Что, прямо здесь и нынче же? – засмеялась она.

– Не теперь, – поправил Рудольф, – а когда я вырасту.

– Пока ты вырастешь, я стану уже старой девой, – она улыбнулась, – мне уже четырнадцать – некогда мне ждать, пока ты вырастешь.

– Надо подождать, – попросил Рудольф, готовый схватить Катарину за руки и расцеловать ее, так серьезны были его намерения.

– С чего это? – Она отложила палочки и поглядела на него.

– С того, что я только на тебе хочу жениться, мне больше никто не нужен.

– Минутку, – возразила она, – а меня-то ты что же, не спросишь?

– А ты что, не хочешь за меня?

– Да я же тебя не знаю вовсе. И я тебя старше. Не получается как-то.

– Очень даже получается! Вот увидишь! Я когда вырасту, я гораздо больше стану, чем ты, это точно. Стану кондитером и буду делать шоколад, заработаю денег. Хорошо буду зарабатывать. А ты станешь еще красивее, чем нынче.

– Правда? – Она улыбалась. – Откуда тебе знать? Умеешь заглядывать в будущее?

– Знаю, и все, – не сдавался Рудольф, – только дождись меня.

Катарина засмеялась. Кажется, она все это сочла шуткой. А Рудольф между тем был совершенно серьезен.

С отцом Катарины в зал вошел Давид Шпрюнгли с неизменным хмурым видом, который обычно всех отпугивал, да и Рудольфа тоже. Склонив голову, кондитер перевел взгляд с девушки на своего сына и повернулся к выходу.

– Поехали! – прозвучал его приказ.

– Прощай, – проговорил Рудольф и последовал за отцом.

В последний раз он взглянул на Катарину, и она одарила его невыразимо милой улыбкой, улыбались при этом и ее глаза, темные и блестящие, как спелые вишни.

– Руди! – аптекарь встретил Рудольфа по дороге из школы, когда парнишка завернул из соседнего переулка.

Флюкигер помахал мальчику газетой и подозвал к себе.

– Что случилось, мастер Флюкигер? – Рудольф зашел в аптеку «Слон».

– Знаешь ли ты некоего господина Сюшара из Нойенбурга? – спросил аптекарь.

Рудольф не знал.

– Сюшар? Француз?

– Швейцарец, – Флюкигер развернул газету, – вот, гляди-ка, прочитай сам. Ты ведь умеешь читать?

Рудольф кивнул. Газет он, правда, никогда еще не читал. Все только в школе с доски. Долго мальчик возился с именем этого швейцарца, долго разбирал его в тексте, да еще и выговорил не сразу. Он мучился еще с именем, даже не дойдя до фамилии, а Флюкигер уже отобрал газету.

– Придется выучить французский, Руди. Но если ты гражданин мира или просто культурный человек, то это неизбежно.

– А что с этим господином из Нойенбурга?

– Ну слушай, что здесь сказано об этом господине. Филипп Сюшар выучился на кондитера у своего брата в Берне. Видишь, он, так сказать, коллега твоего отца. Молодой коллега. Потом он уехал в Америку, торговал там швейцарскими часами и вышивкой. Вернулся и в минувшем году открыл в Нойенбурге, ну, в Нёвшателе, магазин сладостей. Нёвшатель – это и есть Нойенбург, только по-французски, – пояснил Флюкигер. – А вот теперь гляди-ка, Руди: в этом году, тысяча восемьсот двадцать шестом от Рождества Христова, он открыл в Серриере, близ Нёвшателя, шоколадную фабрику Сюшара!

Вот оно что! Вот зачем аптекарь подсунул Рудольфу эту газету!

Сюшар – швейцарский шоколадный фабрикант!

– На фабрике господина Сюшара трудятся машины, приводимые в движение силой воды. Сюшар сам придумал эти аппараты. Стало быть, он не просто фабрикант, он еще и изобретатель и инженер, – дивился Флюкигер, – вот, слушай, что еще изобрел этот человек. Эх, ежели бы не мое аптекарское ремесло, быть бы мне тоже изобретателем, я бы тоже что-нибудь сконструировал.

– Так что же он изобрел-то, этот господин Сюшар?

– Погоди-ка, вот, да: меланжер!

– А что это такое?

– Меланжер – это такой смешиватель, ну или мельница, что ли. Размельчает и перемешивает какао с сахаром, и уж получше, чем я в моей ступке, полагаю. Вот тут сказано, как выглядит этот смешиватель. Меланжер представляет собой плоскую гранитную емкость, подогреваемую снизу. В этой емкости вращаются и двигаются туда-сюда гранитные валики. Приводится в действие силой воды, а не ручным трудом. Ну, что скажешь? – Аптекарь взглянул на Рудольфа поверх очков.

– Стало быть, он с этим смешивателем и дохода получит больше, чем вы с вашей ступкой, – отвечал мальчик.

– Это уж точно, – согласился Флюкигер.

– А если у него получится много шоколада, то он и продавать его будет дешевле, чем вы ваш товар.

– Ишь ты! – Аптекарь прищурился и засопел. – Дороговат тебе, значит, мой товар? А между тем я тебе еще «специальную цену для Руди Шпрюнгли» придумал, когда болела твоя матушка и ты пришел сюда со своей копилкой, полной мелочи.

Обиделся?

– Я… – Руди растерялся и замялся. – Да я же не то совсем хотел сказать…

– Да ладно! – Флюкигер хлопнул парнишку по плечу. – Пошутил я!

Рудольф попытался было запомнить все эти французские слова, чтобы дома рассказать матери. Но за обедом уже не смог вспомнить даже имени этого изобретателя и уж совсем забыл, как зовется его изобретение. Но вот как этот смешиватель работает – это мальчик хорошо запомнил.