Много раз этой ночью выглядывал Рудольф из окна своей комнатки: не занимается ли заря? Но нет, было темно, будто кто-то разлил над городом чернила. Осторожно отворачивался он снова к стене. Не дай бог заскрипит кровать и разбудит брата – полетят в Рудольфа домашние тапки. На мать, конечно, можно положиться: она разбудит, когда надо. Но стоило ему только задремать, тут же он просыпался и вскакивал. Ближе к утру, должно быть, все-таки уснул довольно крепко – матери пришлось долго трясти его за плечо, пока он наконец с трудом не открыл глаза. За окном стояла молочно-мутная хмарь, а Рудольф был совсем без сил, будто всю ночь мешки таскал.

– Пора вставать. – Мать откинула одеяло.

Рудольф подтянул колени к подбородку, обхватил их обеими руками и свернулся калачиком. Вдохнул побольше воздуха, выпрямился, собрал волю в кулак и спустил ноги на пол. Кровать заскрипела, брат заворчал, но не проснулся. Сегодня и вправду Рудольф проснулся раньше Давида. А ведь теперь так будет долго, года три… Ох, Рудольф втянул голову в плечи. Только не думать об этом, не думать.

– Ничего, привыкнешь, – обещала мать, когда он, спотыкаясь, проковылял к выходу, – первым все равно в пекарне всегда появляется отец. И так оно и будет.

Рудольф умылся, сел завтракать.

– Ешь, – велела мать, – в первый день особенно пригодится. С младшего Шпрюнгли подмастерья глаз не сводят.

– Но я же их всех знаю, Ули, Симона, Кристофа. Давно уже.

– Они тебя тоже знают. Только ты теперь больше не маленький Руди, ты теперь ученик, а они все тебя выше по званию. Ты поймешь, о чем я говорю. С сегодняшнего дня ты – четвертый мужчина в пекарне. И самый младший. Но если они станут тебя обижать, то скажи отцу. Или мне.

И мать убрала ему волосы со лба.

– А это что?

Подле на лавке стояла старая котомка.

Когда Рудольфу было года четыре-пять, отец смастерил для него что-то вроде заплечных носилок на ремнях. И сын всегда таскал эту котомку за спиной, когда в переулок для кондитерской в огромных бочках привозили сахар и муку. Откуда соседские дети всегда узнавали, что привезли сахар, – загадка. Они стекались со всех окрестных улиц, пока бочки разгружали, а бочки-то не всегда были плотно закупорены, и сахар кое-где высыпался на мостовую. Тут на него ребятишки и набрасывались. Они залезали под телегу и выползали оттуда, как только подмастерья из кондитерской ручными лопатами наполняли мешки сахаром и взваливали на спину, чтобы отнести в дом. Чаще всего Кристоф или Симон наполняли и котомку Рудольфа, потом надевали ему на спину, да так, чтобы драгоценный груз не просыпался. Но зачем мать достала сегодня котомку с чердака?

– Загляни в нее, – попросила мать.

Сверху лежала куртка из белого льна, не новая, но свежестиранная и глаженная. Под ней – белый поварской колпак и передник.

– Откуда это? – удивился Рудольф.

– Откуда бы им взяться? – отозвалась мать. – Сама сшила. И с весны все вот думаю: не вырастешь ли ты из них уже к сентябрю.

Рудольф примерил колпак. Да найдется ли в Цюрихе второй такой кондитер, чтобы в первый свой день выходил в пекарню такой весь наглаженный, новенький? Задразнят же пекари, ох, задразнят, засмеют подмастерья, только появись перед ними таким щеголем, – ведь засмеют?

– Ну, давай, переодевайся и бегом в пекарню.