Давно уже Аннарёзли не видала свою подругу Луизу. Несколько длинных писем пришли из Санкт-Галлена в Цюрих, и несколько коротеньких были отправлены в ответ. Аннарёзли не мастерица была письма писать. Не умела выразить словами, чем занималась, о чем думала и уж тем более – что чувствовала. Она писала так коротко, что Луиза даже расстроилась: вот, мол, пишет подруга несколько общих фраз – так, ни о чем, а о себе – ни строчки, сплошные условности, а за ними саму Аннарёзли-то и не разглядеть.

– Так ведь я ж не такая образованная, как ты, Луиза, – пыталась объяснить Аннарёзли, – я не умею о чувствах писать, я и говорить-то о них не знаю как. Мысли путаются, слов подходящих не нахожу.

Письма Луизы были, конечно, намного живописнее. У нее что ни письмо – то прямо картина. Аннарёзли вот так и видела все, будто была рядом с Луизой, в тех же местах и с теми же людьми, так живо умела Луиза описывать пережитое. У нее самой ничего такого не получалось, сколько бы ни старалась.

Писать пером вообще трудно, а тут еще и не знаешь о чем, Луиза опять расстроится, совсем плохо. Аннарёзли была неописуемо рада, когда однажды художница снова появилась в магазине Шпрюнгли. Моросил мелкий дождь, на темно-синей шляпке Луизы блестели, как прозрачные бусины, капли воды. Дождались, пока покупатели разойдутся.

– Что ж ты не предупредила, что придешь? – Аннарёзли теребила фартук и нервно убирала пряди волос за ухо. – Вдруг пришла бы, а меня нет!

– Где ж тебе быть еще, как не в кондитерской. Ну, разве что отойдешь в пекарню за меренгами, за рогаликами или кексами. Ты всегда здесь.

– Смеешься! – Аннарёзли покраснела, вышла из-за прилавка и пожала Луизе руку, и никаких книксов. Луиза, конечно, благородная дама, но и Аннарёзли сама – тоже не горничная. Они ведь подруги.

– У тебя первая седина, – Аннарёзли пристально разглядывала подругу, – или это ты сегодня уже пользовалась кистями и красками?

– Ах, это, – Луиза нетерпеливо провела пальцем по непослушным кудрям, не желавшим укладываться в прическу. – Это не сегодня. Это давно. Масляные краски долго не сходят.

– Ты к тете приехала?

– Маменька нынче в Бадене на лечении. – Луиза сжала руку Аннарёзли. – Я вырвалась в Цюрих на несколько дней, в этом Бадене так скучно. Официально – да, навестить тетю. Но вообще-то – к тебе, я бы вполне обошлась и без тети, и без дяди, и без всех этих цюрихских гостей – век бы их не видать. Хочешь, зайду за тобой, когда закончишь? Или тебе надо пораньше домой?

– Куда пойдем?

– Давай поужинаем в «Лебеде».

– В «Лебеде»? Только мы вдвоем?

Как-то чудно´. Прилично ли двум молодым женщинам без сопровождения? Дадут ли им столик?

– Я знаю, как это устроить! – заверила Луиза.

Луиза заказала в «Лебеде» столик на троих, якобы ее дядя, приват-доцент Брендли из Цюрихского университета, позже к ним присоединится. В столике им не отказали. До чего ж просто, как оказалось, сама бы Аннарёзли никогда на такое не решилась. Дядя, разумеется, не появился, он об этом ужине и знать не знал.

– Как твое рисование? – Аннарёзли немного расслабилась, когда подали суп.

– А никак. Никого не интересует мое рисование. Никто меня не принимает всерьез. Или вообще не замечают. Нас, женщин, считают дилетантками, куда уж нам! – Луиза хлебала ложкой суп из сельдерея, как заправский кучер, что развозит бочки с пивом, а не как утонченная барышня. – Я получила заказы на роспись по фарфору.

– Но это же замечательно! Ты ведь и это умеешь?

– Умею, – отозвалась Луиза безо всякого восторга, – только не об этом я мечтаю. Не тарелки с чашками разрисовывать. Забавные сцены на охоте, зайцы с торчащими ушами, как охотничья мишень. Очень мило.

– Но ты же это умеешь! – настаивала Аннарёзли. – Этим же можно деньги зарабатывать.

– Ну, умею, – Луиза принялась за шницель, – а еще я портреты умею писать. И даже хорошо пишу, – добавила она с полным ртом.

– А ты тетю или дядю спроси, пусть кто-нибудь из их общества тебе свой портрет закажет. Как раз подходящие заказчики. Такой красивый портрет, как тот, что ты нарисовала с меня, верно, всякий захочет.

– Не все ж такие красивые, как ты, Аннарёзли, – улыбнулась Луиза.

– Но моим портретом ты ничего не заработаешь, а вот твоя тетя знает людей, которые могут себе позволить такой заказ.

– Подпиши я твой портрет как Луис Хан, то, возможно, кто-нибудь и заинтересовался бы. И в салон бы взяли, и даже на ежегодную выставку. Но я же не Луис, я Луиза.

– Ну, ты же не можешь переодеться в мужчину, хватит нести чушь. Пусть тетя и дядя тебе помогут. А виды Цюриха могут пригодиться в Санкт-Галлене. Может, даже рекомендательное письмо получишь.

– Хочешь продавать мои картины, Аннарёзли? Вместо пирожных и тортов?

Аннарёзли отложила вилку. Что она понимает в искусстве? Ничего. Луиза пожала подруге руку:

– Не обижайся. Я не со зла. Может быть, у тебя бы получилось продавать картины намного лучше, чем у меня. Я‐то просто хочу рисовать.

Да нет, тут не просто рисовать. Луиза Хан мечтала выставлять свои картины, чтобы на них смотрели, чтобы ее заметили как художника. Чтобы весь мир наконец обратил на нее внимание.