Не так уж сильно отличалось это двадцать четвертое декабря от всех прочих. На Рождество всегда работали, только в этот раз не у себя в пекарне, а на кухне изысканного отеля Баура. Роли был на подхвате каждую минуту с раннего утра, вот как раз вез очередную партию товара из Маркт-гассе. Рудольф на минуту выбрался из кухонной суеты на улицу – подышать.

Отец наотрез отказался участвовать в открытии. Во Христову ночь не положено ни танцевать, ни веселиться, видите ли.

– Я вообще-то тоже не плясать и не веселиться иду, – напомнил Рудольф, – я работать иду и деньги зарабатывать.

А впрочем, нет и не надо, так даже лучше, только Рудольф и Роли. Хоть никто нудеть не будет: вот, вечерню в Гроссмюнстере пропустим – вот беда-то, чтобы отец да службу на Рождество пропустил!

Площадь покрывал снег, сантиметров десять, весь исполосованный вдоль и поперек колесами повозок. Давно уже звалась площадь Ноймаркт, от скотного рынка и следа не осталось. Иные времена настали, и все это заметили, кроме Давида Шпрюнгли: его вселенную составлял переулок Маркт-гассе, его старое жилище на правом берегу Лиммата.

От Фраумюнстерской церкви по Почтовой улице двигался кто-то с ручной тележкой. Роли одной рукой толкал тележку, другой – приветливо махал хозяину.

– Все привез? – спросил Рудольф.

Роли указал на разнообразные жестянки, банки и коробки с рождественской выпечкой:

– Тут пряники «Отель Баур», тут – майлендерли, вот это – цюрихские марципаны. А в большой коробке – тирггель [16].

Стало быть, цюрихская выпечка к Рождеству на любой вкус, как и просил Йоханнес Баур. Хозяин гостиницы даже заказал специальную деревянную форму для оттиска на печенье – с изображением своего отеля.

– «Петушиные гребешки» не забыли? – беспокоился Рудольф.

– Не забыли, – Роли скорчил гримасу, – вонючки в самом низу.

Анисовое печенье, напоминающее по форме изогнутый петушиный гребень, – на любителя. Одни его обожают, другие – не выносят. Вот Роли ненавидел. Выпекать их все равно приходилось, только в эти дни он зажимал нос прищепкой.

Прежде чем принести свои сокровища – и с анисом, и без него – на кухню отеля, Рудольф еще раз окинул взглядом площадь. На новой почтовой станции, прямо напротив гостиницы, найдется место для огромного числа дилижансов и специальная конюшня для множества лошадей. Настоящее благословение для заведения Баура и его гостей. А в будущем новый почтовый двор поможет разгрузить и старое почтовое отделение на Маркт-гассе, где прохожим приходится отпрыгивать в сторону, когда по переулку с грохотом проезжает почтовый дилижанс.

Молодец Йоханнес Баур! Дальновидный предприниматель, как раз этого не хватало отцу Рудольфа. Давид Шпрюнгли – из другой эпохи. Но Рудольф мечтал создать что-то новое на новом месте. В Маркт-гассе с его старинными традициями уже было тесно и душно. Вот большая площадь вроде Ноймаркт – это свежий ветер, пространство для невиданных свершений. Пока Рудольф мечтал о будущем, Роли переминался с ноги на ногу и хлопал себя руками по плечам. Он сильно замерзал в своей тонкой шерстяной куртке.

– Сейчас пойдем внутрь, – заверил Рудольф, – только покажу тебе кое-что. Гляди, вон дом шелкового фабриканта Бюркли, новый дом, года два-три назад построен. Старое здание, что было на этом месте прежде, он снес.

– А сад с большим деревом – тоже принадлежит Бюркли? – спросил Роли.

– Ему, ему. Сам сад с фонтаном тоже новые, а вот липе этой уже лет триста. Она всегда росла в квартале Тифенхоф. Он и ее хотел свалить, чтобы начать новое строительство, да горожане не дали, протестовали долго, пока не составили другой план застройки. Так липа и попала к нему в сад.

Роли потер замерзшие уши, ярко-красные от мороза.

– Все, пошли в этот ведьмин котел, а то ты совсем замерзнешь.

Роли подхватил тележку и последовал за Рудольфом во внутренний двор гостиницы.

Расширить бы производство или начать бы где-нибудь совсем в другом месте, чтобы большое помещение для кондитерской и для самой его большой мечты – собственной шоколадной фабрики. Рудольфу бы целое новое здание, он бы сам все спланировал, сам все обустроил, как владелец отеля Йоханнес Баур или фабрикант Бюркли. Вот что ему нужно для его затей, и чтобы можно было расти и расширяться в любое время. А кроме кондитерской и шоколада еще ведь и семья, скоро же будет собственная. Вот приведет он свою жену в маленький тесный дом на Маркт-гассе, и что? Там и так повернуться негде. А когда появятся дети?

Когда они вошли в кухню отеля, приготовления к торжественному ужину уже были в полном разгаре. Чистили картофель, шинковали овощи, отбивали мясо, повара объявляли готовые заказы, горничные шептались и хихикали над поваренком, гонявшимся за сбежавшим раком.

Рудольф нашел место для своих ящиков и коробок с мороженым, и они принялись за приготовление десертов. Снаружи было слышно, как приближаются экипажи. Толпа гостей, и местных, и иностранных, сегодня праздновала открытие отеля Баура.

Один из поваров украдкой выглянул в столовую, и тут же за ним выстроилась очередь любопытных. Рудольф тоже пристроился за дверью и вытянул шею. Длинные столы были накрыты белыми скатертями. Тончайшее серебро и фарфор с золотой каймой, маленькие букетики белых и фиолетовых сухоцветов, а в центре стола – трагакантовые блюда от кондитерской Шпрюнгли, над которыми они трудились неделями. Роли, открыв рот, разглядывал праздничное великолепие из-за плеча Рудольфа. А потом внезапно потянул Рудольфа за рукав и указал на большое окно. Там стояла Катарина, придирчиво осматривая одежду официантов, иному поправляла воротник рубашки или смахивала ворсинки с пиджака. Затем она велела слугам вытянуть руки и проверила, чистые ли у них ногти. Рудольф мог бы поспорить, что его Катарина также отвечала за изысканное украшение стола. Она казалась строгой, как гувернантка, но, несомненно, только оттого, что была так сосредоточена и немного напряжена. Йоханнес Баур вошел в столовую, пунцовый от волнения, он промокал лоб большим носовым платком и поправлял тесный воротник. На кухне все тут же заняли свои места.

Роли продолжал крутить ручку на банке с рождественским мороженым с корицей, сам придумал рецепт, доработал вместе с Рудольфом. На десерт будут сегодня консервированные ягоды со взбитыми сливками и маленьким шариком коричного мороженого. Торты со сливочным кремом, орехами и вишней ожидали в прохладной прихожей. А под богато украшенной рождественской елкой стоял отдельный стол с разного рода цюрихским рождественским печеньем. Рудольф получил разрешение добавить вывеску с надписью «Кондитерская “Давид Шпрюнгли и сын”». Все пока было накрыто вышитой льняной скатертью. Этот буфет откроется, только когда подадут кофе.

Йоханнес Баур пригласил Рудольфа и его ученика на открытие в этот вечер. Они привезли с собой чистый, накрахмаленный комплект формы кондитера для такого случая. Выдавали выпечку на заказ и по просьбе гостей объясняли название и рецепт приготовления каждого десерта. Пока обслуживали гостей, оркестр в бальном зале начинал первый вальс. Рудольф на мгновение оставил Роли одного, чтобы осмотреть украшенный бальный зал. К нему подошла красивая женщина, ее черные волосы были искусно причесаны, нежное лицо с бледной кожей и алыми губами теперь не было таким строгим и напряженным. Его Катарина в розовом великолепии из тончайшего шелка. На мгновение Рудольф замер, потрясенный. А потом протянул Катарине руку.

– Ты сегодня надела свадебное платье? – Он не мог отвести восхищенного взгляда от своей невесты.

– Пока нет, – прошептала она, улыбнулась ему, быстро повернулась и скользнула прочь.

Рано утром, когда последние гости разошлись спать, а Роли еще мыл и упаковывал коробки из-под мороженого, Рудольф снова вышел из кухни в зал, где Катарина расплачивалась и прощалась с музыкантами. Прическа у нее была уже не так идеальна, выглядела Катарина немного уставшей, но уж точно – очень счастливой. Прием прошел с успехом, гости не скупились на комплименты. Катарина мастерица во всем, за что бы ни взялась, но и не будь она столь талантлива и предприимчива, Рудольф, конечно же, любил бы ее так же сильно. Уж ему-то ничего о Катарине ни объяснять, ни доказывать не надо.

Рудольф дождался, когда музыканты соберутся и разойдутся. А потом – поклонился своей любимой, она протянула ему руку, и вдвоем, словно зачарованные, танцевали они в пустом бальном зале. За длинными, широкими гардинами уже брезжил рассвет. Город спал, только эти двое еще нет. И теперь бальный зал принадлежал только им. Музыки не было, Катарина напевала ландлер в три четверти такта, а Рудольф кружил ее в вальсе. А других танцев он и не знал.

– Катрина, как же ты хороша, – шептал он ей на ухо, – я простой кондитер, хочешь ли ты еще быть со мной?

Она улыбнулась и кивнула. Продолжая напевать, прижалась к нему и запрокинула голову назад. Рудольф поцеловал ее нежную шею. Скорей бы, скорей, наконец – чтобы уже вместе, и день, и ночь, и всю жизнь.

Пару дней спустя Йоханнес Баур благодарил Рудольфа и Катарину. Открытие прошло с огромным успехом, даже лучше, чем он ожидал. Появление нового отеля в Цюрихе вызвало переполох даже за рубежом. Вот «Аугсбургская всеобщая газета» сообщала о новой «огромной гостинице Баура», которая могла похвастаться «образцовым устройством», а именно: «столовой, двумя ресторанами для обеда, завтрака и ужина, с выбором из обширного меню, десятью дополнительными гостиными, ста сорока спальными местами, конюшнями на сорок лошадей и пристройкой у моста через Зиль с конюшнями еще на пятьдесят лошадей». «Аугсбургская газета» назвала настоящей сенсацией специальный лифт для подачи еды из кухни отеля на верхние этажи до самой крыши.

– Что я буду делать без Катарины, Рудольф? Ты же заберешь ее у меня в сентябре! – сетовал хозяин. – Я такой домоправительницы больше не найду!

– Да, такова жизнь, Йоханнес. Одному – радость, другому – несчастье, – отвечал Рудольф, обнимая Катарину. – Впрочем, Катарина еще у тебя в отеле на несколько месяцев. А может, она вообще не захочет уходить, может, ей здесь понравится, кто знает, даже больше, чем на Маркт-гассе. А это, честно говоря, очень даже может быть.

– Значит, у меня еще есть время до сентября, чтобы выбрать. Только знаешь что, Рудольф, – Катарина сжала его руку, – у Йоханнеса уже есть жена, его Анна. А у тебя-то еще нет. Думаю, правильнее было бы мне выбрать тебя.