Платье доставили из Люцерна за неделю до Рождества. Из розового шелка, настоящего, не буретного, не второго сорта, и тетя Регула отдала его племяннице, потому как самой тетушке платье давно было не по размеру. А Катарине оно было даже великовато. Кто бы теперь подшил? Матери уже не было. Катарина сжала губы. Да, матери больше нет. Так кто? Френи обещала прийти помочь. Может, даже могла бы принести кусочек шелка подходящего цвета. А уж ушила бы платье Катарина и сама.

Около шести уже было темно. Река у Нижних мельниц была почти черной. Катарина поспешила к концу рабочего дня и ждала подругу. Хорошо, на причале горели масляные фонари, их в городе теперь без малого сто штук. Как раньше-то без них обходились? Когда отец был ребенком, в Цюрихе было всего два фонаря. Один на Овощном мосту, чтобы патрульные могли лучше охранять ратушу, и второй в оживленном Маркт-гассе. А так в городе ночью было темно. Ежели после наступления темноты требовалось выйти из дома – брали свой фонарь. Отец рассказывал. Нет фонаря – плати штраф. Нечего в темноте шнырять.

Башенные часы Святого Петра пробили шесть раз, и двери мельниц, ткацких и прядильных фабрик на пристани открылись. Мужчины, женщины и дети-подростки устремились к причалу и бежали либо в «большой город» справа от Лиммата, либо в «малый город» на другом берегу. Где же Френи? Должна быть среди них. Катарина встала на цыпочки. Вдруг сзади кто-то похлопал ее по плечу.

– Катрина, ты зачем здесь? Неужели меня ждешь? Случилось что? – Это была Френи.

– Нет, у тебя найдется минутка? Мне недолго.

– А что нужно? – Френи кивнула подругам на прощание.

– Платье из шелка. – Катарина взяла подругу под руку.

– Что? Испорчено?

– Нет, просто великовато. Помоги мне.

– А ужином накормишь? Иначе умру от голода и помочь не смогу.

– С обеда еще целый горшок остался, накормлю.

– А шелковое платье на что? Вы же хотели подождать еще, ты и Рудольф.

– Это не на свадьбу, это на открытие отеля Баура на Рождество. Еще есть неделя, платье не сидит совсем. Но я же не могу сама и примерять, и подшивать.

– Беда-то какая! – Френи театрально закатила глаза. – Помогу, конечно. Я думала, ты просто работаешь у Баура. Не знала, что ты и на праздничном открытии будешь. Весь город только о нем и говорит. Скажи, это же бальное платье?

– Просто праздничное.

– С декольте? Рукава есть?

– С декольте, неглубоким. Без рукавов, но вырез обшит тюлем и на груди букетик роз. Лиф вышит елочкой, а кринолин покрыт пышной юбкой, мерцающий шелк, цвета новорожденного поросенка.

– Чего? В поросятах не разбираюсь, но с платьем сладим, только дай поесть сначала. Гляди, как бы твой отец не съел мой ужин, придется тебе новый стряпать.

Катарина улыбнулась. Надо же так проголодаться.

– Давно работаешь у Баура?

– С лета.

Вместе с Йоханнесом Бауром и его женой Катарина выбирала белье и обстановку для отеля, набирала и обучала персонал. Уже две недели готовились к празднику открытия. Чтобы все прошло как по маслу: гости съезжаются, заселяются в номера, затем праздничный ужин и, наконец, – танцы под аккомпанемент небольшого оркестра.

– И какой он, этот Баур? Хорошо платит?

– Хорошо, – кивнула Катарина, – все копится для моего приданого, сколько успею – накоплю. Мне еще надо на что-то свадебное платье шить и туфли купить.

– Это розовое платье можно будет перешить: кружева там, фату, что там еще, – вот тебе и подвенечный наряд, – предложила практичная Френи.

– Можно было бы и так, да только Рудольф тоже будет на праздничном ужине и увидит меня. Хотя он будет занят десертами, тортами и украшением столов. Но если он меня увидит, придется что-то придумать с платьем на свадьбу. Я же хочу сюрприз устроить. Да и вообще хочется подвенечное самой сшить, а потом дочке передать. Это мое платье должно быть, а не тетушки Регулы.

– Ишь ты, да у тебя губа не дура. Ты счастливица из сказки, не то что я, девчонка фабричная.

Они дошли в Нидердорф, прошли через Церингерплатц мимо церкви Проповедников.

– Ты и читать умеешь, не то что я. Тебя и этому отец научил, как и плавать?

– Он самый, – подтвердила Катарина, – кто же еще? В народной школе читать книги от начала до конца не учат. Там только Библию. А я наконец «Страдания юного Вертера» этого господина Гёте прочитала целиком. Это роман.

– О чем там?

– О несчастливой любви. Но так хорошо написано, ты знаешь, так захватывает.

– Почитай мне, а? – попросила Френи.

Тут вдруг – то ли кошачий крик, то ли детский. Катарина испуганно обернулась.

– Не пугайся, это всего лишь мой живот, – объяснила Френи, – я ж говорю, голодная как волк.

– Ужас какой! Ты что, не обедала совсем?

– Мало. Ты знаешь… – Френи подхватила Катарину под руку и глубоко вздохнула, будто ей стало дурно, – у нас там один мальчонка на фабрике, ниточник, лет десяти. Так он от слабости чуть в обморок не хлопнулся.

– Ниточник? – переспросила Катарина.

– Ну, нитки продевает в прядильном цехе. Это самые младшие делают, у них пальцы самые тонкие и зрение лучше. Они после обеда только и делают, что нитки продевают.

– Разве они не должны ходить в школу?

– Должны, они ходят, ну, не все, но ходят. А после школы либо дома работают, либо вместе с родителями на фабрике.

– А с этим, что чуть в обморок не упал, с ним-то что?

– Вальти его звать. Милый такой, прилежный, только надрывается больно на работе. Много слишком ее для паренька. А сегодня еще и не ел ничего, у него кусок хлеба в школе украли. Вот ему плохо и стало.

– И что?

– Ну, я ему мой обед и отдала. Думала, он мне кусочек-то оставит. Отошла на минутку, а он все и умял.

– Ты молодец, – похвалила Катарина, – отдала ребенку всю свою еду, а саму еле ноги держат, вон за меня хватаешься. А сколько у вас детей в прядильном цехе?

– А ты не видала, сколько их высыпало вечером с фабрики?

– Видела. Их и не счесть. Ты знаешь, сколько их?

– Я бы сказала, треть всех рабочих – женщины, и еще треть – дети.

– Так много?

Невероятно! Но увы, так оно и есть, скорее всего. Вон сколько детей выходит с фабрики вечером, и никто не болтает и не шалит, бредут смиренно домой, уныло так, печально.

– Эти ученые экономы говорят, что швейцарские прядильные фабрики из-за высокой конкуренции с заграницей привлекают на работу детей. И детям, как и нам, женщинам, платят в разы меньше, чем мужчинам. Так оно есть, уж мы-то знаем. Но так дальше продолжаться не может! Мы же не рабы, как африканцы в Соединенных Штатах Америки! Мы тоже люди, нам жить надо на что-то, дети наши должны в школу ходить, а не на фабрике вкалывать. И играть им тоже иногда надо, не все же пахать-то. Как думаешь, Катрина?

– Конечно, ты права. Пошли уже, а то мой отец съест твой ужин, придется заново готовить.

Френи взглянула на подругу почти с отчаянием.

– Не волнуйся. В крайнем случае сходим в «Вишню» в Маркт-гассе. У фрау Баур всегда найдется что-нибудь вкусное. А десертом разживемся у Шпрюнгли.

– Эх, везучая. Мне бы так, – вздохнула Френи, – всех ты знаешь, у одного работаешь, а за другого выходишь замуж.

– Да, везучая я, знаю. – Катарина сжала руку подруги. – Спасибо за помощь, Френи. Найду я тебе поесть. Только в кладовую не пущу. От твоего голодного желудка нет спасения.