Окно на задний двор открыто нараспашку, хотя теперь декабрь, холодно, а в кондитерской сильно пахнет, как всегда под Рождество, корицей, гвоздикой, кориандром, мускатным орехом, анисом, имбирем, медом и тертой лимонной цедрой. И так уже два месяца: в магазине Шпрюнгли в Маркт-гассе рождественский переполох начинается уже в октябре. Некоторые виды теста нужно готовить заранее, например для пряников, которые здесь зовутся «биберли» – «бобер» или «бобренок». Для них заранее заготовленное тесто хранилось в леднике с озерным льдом. Теперь в пекарне кипела работа с утра до позднего вечера, дел невпроворот. Не дай бог, кто-нибудь из работников занедужит. Это и в обычное, спокойное время совсем некстати, а нынче-то – и вовсе беда. Работники уже порядком измучены. Надо продержаться до Нового года, а потому в преддверии Рождества всех работников в кондитерской и кормили лучше и обильнее, да еще и с угощениями, каких обычно не подавали. Вот только сладкую выпечку со специями, сливочным маслом и лимонной глазурью на стол не ставили – этого в пекарне было столько, что работники уже видеть ее не могли. Сапожник – без сапог, а кондитер, стало быть, – без пирожных.

Рудольф закрыл окно. Подмастерье и помощники все работали в нижних сорочках, и Роли тоже приспособился. Только Рудольф и его отец не снимали в кондитерской свою белую кондитерскую форму, в лучшем случае позволяли себе расстегнуть пуговицы или закатать рукава. Но стоило выйти из пекарни в магазин – пуговицы снова застегивались. Рудольф сам выносил готовую выпечку в магазин, заодно проверяя качество товара перед продажей.

Рудольф, открыв дверь спиной, вынес, как он надеялся, последний противень с рождественскими гриттибенцами – толстыми человечками из теста с глазками из изюма и носами из миндальных крошек. Стайка домохозяек в темных платьях, жакетах и пальто осаждала прилавок, как стая ворон. Аннарёзли сбивалась с ног, обливаясь потом. Мать наверняка уже готовила обед, иначе помогла бы в магазине. Завтра – шестое декабря, день Самиклауса, как зовут в Швейцарии святого Николая. И все, кто сам не сумел испечь человечков и остался без угощения, примчались в кондитерскую Шпрюнгли за их фирменной рождественской выпечкой.

– О, как мило! – воскликнула одна из дам. – Младший хозяин лично вынес новую порцию рождественских мужичков! А я-то боялась, мне не достанется!

– А вот мы его тогда и спросим: не мог бы он испечь не мужичка к рождеству, а его жену?

Рудольф так удивился, что даже не сразу ответил.

– Ежели вам не в тягость, то пусть это будет ваша очаровательная невеста, на которой вы скоро женитесь, – болтала покупательница, – когда же свадьба?

– Еще немного обождем, в будущем году уже назначен день, – заверил Рудольф.

Цюрих – большая деревня. Дня не проходило, чтобы его кто-нибудь не спросил о свадьбе.

– Счастливая! – вздохнула неугомонная соседка. – Говорят, Шпрюнгли будут обслуживать открытие отеля на Ноймаркт. Это правда?

– Правда, – отвечал Рудольф.

– Хозяин «Вишни», господин Баур, знает толк в красивой жизни, – заметила еще одна покупательница.

Рудольф поставил противень на прилавок.

– Сударыни мои, я должен вернуться к работе. Все для вас, пожалуйста, приготовлено с любовью и мастерством, разумеется.

– С любовью? – повторила одна из женщин, и все, как по команде, хором захихикали и загалдели.

Рудольф подмигнул Аннарёзли и удалился в пекарню.

Отец будто подслушивал, о чем говорили в магазине, и снова взялся за свое:

– С чего этому Бауру приспичило открывать гостиницу именно в Рождество? Мы и так завалены работой в декабре.

– В этом году работы будет побольше, чем прежде. Скучать не придется, – подхватил подмастерье.

Помощники, к счастью, промолчали, усердно упаковывая товар. Зато отец и Ули стесняться не стали.

– Нельзя подождать до февраля, когда вся эта кутерьма уляжется? – ворчал отец.

– Нельзя, – отозвался сын, – открытия отеля ждут в городе, за этим следят. Баур ждет богатых гостей. В газете будет объявление.

– Баур то, Баур се, а мы теперь – паши да обслуживай. – Давид, широко расставив ноги, стоял у стола и деревянными формами выдавливал из теста анисовых рождественских человечков.

После запекания их выкладывали на противень подсохнуть. Давид никого больше не подпускал к этой работе, даже Роли. Никто в пекарне не умел делать это так ловко и быстро, как старший Шпрюнгли. А время – оно ведь и вправду деньги.

– Но ты же знаешь, что это для нас значит, – напомнил Рудольф.

– Знаю, знаю, он нам кредит, мы ему – товар. Только вот товар наш на деревьях-то не растет. А для нас, кондитеров, Рождество – самое горячее время. Но господину Бауру невдомек либо наплевать. Он же в газету собрался, славы захотел. На всю страну, а то и на весь мир.

Давид выплевывал слова, будто говорил о чем-то непристойном. Но Рудольф не хотел ссориться с отцом при работниках.

– Обедать! – объявил он поэтому, хотя время еще не пришло. – Доведите до конца, чем сейчас заняты, пообедаем пораньше, все так усердно трудятся, молодцы.

И Рудольф взглянул на Ули, и тот знал почему. Трудился-то Ули на совесть, но это его вечное брюзжание Рудольфа чрезвычайно раздражало.

Рудольф вынес в магазин еще один противень с готовой выпечкой и поднялся в квартиру – перевести дух перед обедом. Ох, и трудно же ему сохранять спокойствие!

– Нам бы побольше работников, – заметил Рудольф за обедом.

– Им надо платить, – резко бросил отец.

– Спасибо, Роли помогает. Учится быстро, уже помощников догоняет, – не унимался Рудольф.

Отец промолчал.

– Он еще не все умеет. Не все секреты ремесла освоил, но у него воля крепкая.

Вместо согласия Давид что-то пробурчал.

– Или ты не согласен, отец?

– Согласен, но еще рано судить. Он наш ученик, Рудольф. Что он живет в доме в своей комнате, ничего не меняет.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Рудольф.

Роли уже давно обедал внизу с двумя помощниками, он сам так захотел.

– Что ты слишком с ним возишься, – отозвался отец, – ходишь с ним на рыбалку по вечерам, берешь с собой в церковь по воскресеньям, и он сидит с нами на одной скамейке, будто он член семьи.

– Он и есть член семьи, – возразил Рудольф.

С чего это вдруг отец против? Убудет с него, что ли, из-за Роли?

– Нет, он нам не родня, – настаивал Давид. – Роли тебе ученик, а не сын.

– Непременно надо снова ссориться? – вздохнула мать.

– Но своей семьи у него больше нет. Отчего бы нам не стать его новой семьей?

Отец уперто хлебал суп, не поднимая головы. Злится старик, закипает понемногу.

– Не понимаю я твоей черствости, отец. Тебе ли не знать, каково остаться сиротой на всем белом свете.

– Черствость тут ни при чем, – не соглашался Давид.

Мать снова вздохнула и стала убирать посуду.

– Еще как при чем! – не унимался сын. – У тебя порой сердце как будто каменное.

– Я не о себе пекусь, а о тебе, – возразил Давид, – дай бог, будут у тебя свои дети, свои сыновья, что тогда станет с Роли?

– До тех пор он вырастет! Кто знает, может, он и не останется вовсе с нами, а отправится странствовать после учения.

– А если останется? Будет считать себя твоим сыном? Старшим? Станет ревновать к младшим, к твоим настоящим детям?

– Отец! – Тут уж и Рудольф вздохнул. – Я еще даже не женат.

– А долго ли еще ждать?

– У Катарины мать умерла в конце августа, знаете же. Траур в семье. Придется подождать.

– Стало быть, в сентябре будущего года сыграем свадьбу, – подхватила мать.

– Шестое сентября, дату уже выбрали, – заверил сын.

На том и успокоились. И о Роли больше не говорили. Вечно отец придумает что-нибудь. Тревожится о том, что произойдет еще так нескоро. Смысла нет заранее мудрить.